Страх и отвращение в Лас-Вегасе

Выпуск 216. Добавлен 2018.07.30 3:24

Здравия всем!

И было нам даровано ценное знание: ««Тот, кто сумеет преодолеть себя – избавится от боли бытия». Доктор Джонсон»! Довольно скоро выяснилось, что в оригинале это знание звучит совсем по-другому, вот так: ««Тот, кто становится зверем – избавляется от боли быть человеком». Сэмюэл Джонсон». И теперь сиди – и думай: как можно было так неправильно, бездарно, совершенно по-другому перевести эту цитату? Как же так?! Но Вы знаете, в этой «ошибке» кроется удивительное понимание знания. Говорят же: «Истина, произнесённая неистинно, теряет свою истинность». Так что оба варианта – в зависимости от того, кто и как их произносит – правильные. Первый – лживый и порочный – нам даже больше нравится. Но какую из этих цитат ни возьми – они обе подходят в качестве эпиграфа к фильму Терри Гиллиама «Страх и отвращение в Лас-Вегасе». Обе они – об этом фильме.

Да, деточки, сегодня мы поговорим о картине, «подорвавшей все американские устои истины и добра», об «артхаусном кино, которое получит признание лишь в далёком будущем и откроет новое направление в развитии кинематографа», для потомков, готовых его понять и принять. И хотя со времён 1998 года, премьеры «Страха и отвращения», прошло двадцать лет, этот фильм – как и книга Хантера Томпсона, лежащая в основе картины – ничуточку не устарел.

***

«Я взялся за этот фильм, чтобы нарушить все правила поведения и приличия», – говорит Гиллиам. И на этом, в принципе, можно было бы заканчивать сегодняшний выпуск «Киновед». Ведь действительно, суть «Страха и отвращения», в первую очередь, состоит в том, чтобы взломать коробочку мозга зрителя. Коробочку, в которой нам комфортно и уютно, которая отделяет нас от реального мира. Коробочку, без которой мы – чаще всего – не мыслим собственной жизни. И взламывается она в лучших традициях шока и эпатажа: от наркотиков и музыки шестидесятых до грубого насилия и дионисийского хаоса. Нечто подобное пытается делать Ларс фон Триер и Михаэль Ханэке, но у них при этом совсем, очень, вообще другой стиль.

От менеджера Камерон Диас», – начинает долгий сказ Терри Гиллиам, – «я узнал о запуске проекта по книге Хатера Томпсона: этот менеджер сказал между делом, что Джонни Депп собирается сниматься в «Страхе и отвращении». Я сказал, что эти люди уже десять лет предлагают мне поставить этот фильм. Последний раз мне присылали сценарий в 1989 или 1990 году, и я тогда решил, что было бы здорово начать новое десятилетие этим проектом, самое время – новая метла по-новому метёт: киноклизма для девяностых. Потом мне позвонила продюсер проекта и сообщила, что Алекса Кокса уволили и что режиссёром хотели бы видеть меня. Опять же предложение было своевременное – мне очень хотелось поработать с Джонни, да и «Страх и отвращение» продолжал меня занимать». Итак, первым бремя «Страха и отвращения» взвалил на свои плечи Алекс Кокс, режиссёр таких эпических фильмов, как «Конфискатор», «Прямо в ад», «Сид и Нэнси». По мнению Гиллиама, которому достались наработки Кокса, Кокс плохо справился с поставленной задачей. Его сценарий Гиллиам назвал «очень плохим» и заявил, что сценарий следует переписать. Потом произошла встреча Терри Гиллиама с Джонни Деппом и Бенисио дель Торо, исполнителями главных ролей в фильме, Хантером Томпсоном, автором книги, и Лейлой Набулси, продюсером «Страха». Деппа Гиллиам знал давно – и уже давно хотел с ним поработать. Они познакомились на Каннском кинофестивале. Что касается встречи с Хантером Томпсоном – мы к нему ещё вернёмся, – то она, спасибо Господи, прошла без каких-либо человеческих жертв и огнестрельных ранений. Можно даже сказать, что Терри Гиллиам Томпсону понравился. Без этого, конечно же, никакого фильма не было бы.

***

В общем, дело оставалось за малым – переписать сценарий и снять некий фильм! За написание взялись Гиллиам и британский сценарист Тони Грисони. И вот хотите верьте, а хотите нет, но с работой они справились за неделю. Гиллиам: «Мы сели за компьютер у меня дома и за восемь дней написали сценарий. Правда, когда мы перечитали этот будто бы гениальный сценарий, стало понятно, что это не сценарий, а ерунда какая-то, и мы за два дня соорудили новый. Когда занимаешься книгой, имевшей такое огромное влияние, да ещё и знаешь, что автор жив, здоров и вооружён, поневоле чувствуешь огромную ответственность». Вооружённый до зубов автор ознакомился с результатом труда Гиллиам и Грисони и одобрил их жалкие потуги. Снова-таки – при встрече с Хантером Томпсоном никто не пострадал. Чудо чудное! Диво дивное!

***

Сценарий готов – изволь снимать кино! Гиллиам рассказывает такое: «Видимо, пошли слухи, что фильм должен получиться отличный, потому что очень многие знаменитости вроде Камерон Диас, Гарри Дин Стэнтона и Лайла Ловетта с радостью соглашались на эпизодические роли-камео, лишь бы только сняться у нас». А почему – никто до сих пор так и не разобрался. Ещё немного позитива от режиссёра: «Снимать этот фильм было счастьем. Джонни всегда хотел быть одним из «пайтонов». У него потрясающее чувство юмора. Я говорил, что мы акулы, акулы пустыни, мы двигаемся только вперёд. Мы не оглядываемся назад. Именно так мы и снимали фильм. Мы работали быстро и постоянно что-то придумывали. Джонни приходил утром и говорил: «У меня есть идея!» А мне подумалось – и у меня идея ещё лучше. Так всё и происходило. Это было прекрасно». Но на этом «прекрасное» заканчивается. Гиллиам, противореча сам себе, тут же противоречит сам себе: он рассказывает, что съёмки «Страха и отвращения в Лас-Вегасе» были для него сущим «геморроем», что возникали проблемы с бюджетом, проблемы с продюсерами, проблемы с проблемами и так далее. Работать им приходилось очень быстро. Денег – как и всегда на гиллиамовских фильмах – катастрофически не хватало. Им пришлось построить целое казино. Они снимали очень и очень дорогостоящие сцены на автострадах, не учтя их дороговизны. Гиллиам шутил, что они работали в такой спешке и при таких условиях, что даже потребовалось выдумать новое определение для съёмок фильмов – «гонзо-режиссура». И тут мы плавно переходим к Хантеру Томпсону!

***

Кто такой Хантер Томпсон? Тут детям следует прекратить чтение и постараться как можно дальше – по возможности – отсесть от электроприборов, закрыть глаза, укутаться одеялом и перестать двигаться. Внимание! Опасно для жизни!

Хантер Томпсон – культовый американский журналист, писатель и… и… и… Тут как бы должно быть главное определение того что такое Хантер Томпсон, но никто кроме Хантера Томпсона на это определение не имеет права. Смутьян-бунтовщик, диверсант-(а)моралист, главный враг «американской мечты», американского общества, американских птиц, американской системы здравоохранения, американских институтов власти и так далее по восходящей, нисходящей и во все другие стороны. Это человек-буря, совершенно сумасшедший тип, о котором даже Дионис не вспоминает без страха и трепета. Он – писал для «Rolling Stones». Он – автор «Страха и отвращения в Лас-Вегасе», «Ромового дневника», «Большой охоты на акул», «Проклятия Гавайев» и других произведений шизофренически-укурно-сатирической гонзо-литературы. И конечно – он изобретатель гонзо-журналистики. Если Вы не знаете что это значит, то… Вам уже ничто не поможет! Шутим, конечно. Попробуем пояснить на примере. Раньше журналисты приезжали куда-нибудь, брали интервью, писали статьи… Всё было чинно и пристойно. А гонзо-журналист прибегает в отель, разбивает вдребезги телевизор, выливает сенатору на колени берёзовый сок, принимает наркотики, выказывает неуважение к властям, сам становится событием – и пишет об этом очень и очень пристрастно. Иными словами, гонзо-журналистика – это анти-журналистика. Или журналистика для тех, кто считает, что личность журналиста важнее события. Или даже ещё круче: личность журналиста определяет событие. Ведь принято считать, что журналист – самый непристрастный человек на Земле, беспристрастнее судьи и Господа Бога. Но Хантер Томпсон опровергал этот тезис снова и снова. Он не писал про политиков, автогонки или съезд полицейских департаментов. Он писал о себе и о своём мире. То есть был писателем-журналистом.

***

А теперь послушаем об опытах общения с Хантером Томпсоном. Гиллиам: «Глядя, как он в окружении свиты ждёт, когда мир падёт к его ногам – Хантер Томпсон всегда выглядел так, словно его снимают для документального фильма, – ты вдруг понимал, что вся эта шумиха вокруг его скандальной репутации – не более чем экстравагантный манёвр, затеянный для того, чтобы никому и в голову не пришло, что за все эти годы он так и не создал ничего достойного (завершилось это попыткой баллотироваться в шерифы: Хантер был не их тех, кто сидит сложа руки, пока жизнь проходит мимо)». То бишь сразу – серьёзный приговор. И вот Вам ещё: «Хантер, конечно, был тот ещё чудак – я им искренне восхищаюсь, но лучше было держаться от него подальше». Да, можно бесконечно долго обсуждать гениев-безумцев, любителей выпить и пострелять из арбалета, броситься голым на двадцатилетнюю девушку или попытаться убить человека грейпфрутом – всё это, конечно, смешно и забавно… но только пока сам не окажешься в подобной истории и не станешь участником дебошей Хантера Томпсона. Тогда уже тебе не будет так уж смешно. Собственно, это и есть центральная тема фильма Терри Гиллиама: чудачества чудачествами, а матушку мораль никто не отменял! А вот самое важное от Гиллиама: «Хантер посвятил себя борьбе за истину, справедливость и американскую идею. Такой он и есть: великий писатель, полжизни положивший на то, чтобы стать образцом нахальства и возмутительного поведения, притом что в правильных условиях это невероятно деликатный, заботливый и щедрый человек. У нас произошла размолвка, когда ему процитировали без контекста моё интервью для «Нью-Йорк Таймс», где я сказал, что был уверен, будто Хантер Томпсон умер в 1974 году и что на горе в Аспене сидит его мумия, которой все ездят поклоняться. Ничего недоброжелательного в моих словах не было, но он очень обиделся. Он как барон Мюнхгаузен: только он имеет право придумывать о себе небылицы. Тем не менее про законченный фильм он сказал, что это, наверное, шедевр, и описал его как «зловещий, грубый глас, сзывающий павших в битве». Я же говорю: великий писатель».

***

Но Джонни Депп – он тоже велик! По крайней мере, не пальцем делан. «Каждое утро», – рассказывает Терри Гиллиам, – «Джонни опаздывал на съёмки, потому что ему приходилось ночи напролёт беседовать по телефону с Хантером. Некоторое время Депп даже жил у него дома в Аспене: проникался образом Хантера и заимствовал всё, что можно пощупать или почувствовать. В фильме Джонни щеголяет в рубашках Томпсона, а в начале съёмок взял его машину – «красную акулу» – и укатил на ней в Вегас. Джонни полюбил Хантера и, разумеется, это чувство было взаимным. Нет ничего приятнее, чем когда тебя на экране изображает кто-то красивее тебя самого. В общем, Депп идеально сыграл Хантера. Некоторые сочли его персонажа слишком «карикатурным», ну да они просто незнакомы с Хантером». Тут мы добавим, что Джонни Депп свою роль в фильме исполнил блестяще. Возможно – мы говорим «возможно»! – это и вообще его лучшая роль в кино. Ему удаётся быть эдаким трогательным психом, забавным чудаком, драматической версией Эйса Вентуры – тут мы уж совсем разгуделись, – предельно точно балансирующим между нахальной гениальностью и стопроцентным безумием. Его Рауль Дюк (читай – «Хантер Томпсон») – персонаж что надо.

***

Бенисио Дель Торо – злобная, демоническая версия Рауля Дюка – ничуть не хуже. В фильме он играет его адвоката – если, конечно, у Дюка вообще есть адвокат и мы можем всерьёз воспринимать диалоги этих двух чокнутых наркоманов. Гиллиам говорит: «В Бенисио была сила – она опасная, почти животная, так блестяще раскрывшаяся на контрасте с Джонни». И ещё: «Бенисио – актёр медленный, но очень ровный. Он чудовищно долго повторяет и репетирует, может часами обсуждать какое-то слово и жест – система Станиславского в действии».

***

Когда твой фильм закончен – его нужно кому-нибудь показать. Гиллиам показал его Джонни Деппу и Хантеру Томпсону. Узнаем же как это было! «Джонни так выложился на съёмках, что первый показ фильма воспринял очень болезненно. В просмотром зале в Сохо нас собралось несколько человек, но когда зажёгся свет, Деппа там не оказалось. Он украдкой выбрался из зала, пока шли титры, и теперь блевал в туалете. Наверно, актёру бывает страшно видеть себя на экране: если так же добросовестно относишься к делу, как Депп, то на этой стадии замечаешь все свои промахи и моменты, в которых недостаточно раскрылся». А вот что было с Томпсоном: «Заставить Хантера посмотреть фильм было не легче, чем заманить койота в телефонную будку. Мы все боялись, что Томпсон посмотри фильм, и тот ему не понравится. Оказалось, что он боялся ещё больше нас: мы назначили показы, а Хантер упорно от них увиливал. В конце концов нам удалось загнать его в кинозал в доме его приятеля в Аспенде… Когда в зале зажёгся свет, Хантер лежал на полу и хохотал». Вот так приняли «Страх и отвращение». Именно две эти реакции и будут преследовать фильм во веки веков: первая – блевотина, а вторая – хохот. Цитата Гиллиама это подтверждает: «Ричард Лагравенезе мне рассказывал, что всю первую часть фильма он истерически хохотал, потом его вдруг вывернуло наизнанку, нервы и ткани полезли наружу, но оторваться он не мог. Он считает, что это одна из моих лучших работ. А некоторых он просто привёл в ужас. Мне кажется там присутствует некий язык второго порядка, и люди либо понимают его, либо нет».

***

Зрители, критики, другие режиссёры и сценаристы по-разному реагировали на «Страх и отвращение». Но давайте начнём с самого начала.

Гиллиам: «А потом пришло время выпускать фильм, но киностудия не знала что с ним делать. Он не вписывается ни в один жанр. Они, гении, рекламировали его как фильм о двух парнях, проводящих странный и непонятный уик-энд в Лас-Вегасе. О Господи!» Также масло в огонь подливал Хантер Томпсон. Например, его пригласили на большую премьеру в Нью-Йорк. Там он совсем распоясался – если, конечно, поведение безумца можно так определить. По словам Гиллиам, «Хантер выделывался как мог, кидался в людей попкорном, ну и всё прочее». Гиллиама и оператора-постановщика Никола Пекорини это настолько взбесило, что они покинули зал и перешли в бар.

Слушаем мудрого Терри Гиллиама: «С коммерческой точки зрения нам казалось, что мы поступили очень предусмотрительно: назначили выпуск фильма сразу после «Годзиллы». К несчастью, этот гигантский облучённый динозавр нас растоптал. «Страх и отвращение» собрал в Америке около десяти миллионов долларов, за что его и назвали «катастрофой», хотя, как по мне, это ещё слабо сказано. Специально для кинематографа надо изобрести термин похлеще, и мне как раз это было по плечу». Ещё: «Я знаю, что «Страх и отвращение» понравился почти всем киноманам. И молодёжи. Я развращаю молодёжь совсем не так, как Стивен Спилберг. У меня сократические методы. Было интересно увидеть, как детки пишут в интернете: «Это лучший фильм из всех, что я видел»». И так: «Фильм удостоился одного из лучших отзывов за всю мою карьеру: один пятнадцатилетний парнишка сказал, что «в нём нет притворства». Чего ещё желать? Судя по всему, дети на раз выкупают лицемерие и ханжество, покрывающие сегодня Американскую империю». Кино Гиллиама, разумеется, об этом – о лжи и лицемерии. Но слушаем ещё: «В Штатах всем сотрудникам студии картина очень, понравилась, французский дистрибьютор был от неё без ума, Жиль Жакоб считал, что ему даже могут дать «Золотую ветвь»». И при этом: «Журналистов в Каннах чуть не разорвало от ненависти». Оно и неудивительно. Достаточно только посмотреть несколько фильмов Гиллиама, понять его стиль – и сразу становится очевидно, что далеко не каждый зритель фанатеет от «американских горок». Что мы имеем в виду? А вот что. Гиллиам: «Мы постоянно заваливали горизонт – в «Страхе и отвращении», наверное, больше голландских кадров, чем в любой другой за всю историю кинематографа». Так что может быть Джонни Деппа вырвало совсем по другой причине…

***

Про что «Страх и отвращение в Лас-Вегасе» Терри Гиллиама? Передать это словами невозможно. Это в слова не вмещается. Ну вот скажем мы сейчас, что речь идёт о журналисте и адвокате, отправившихся в Лас-Вегас, чтобы осветить автомобильную гонку, и закидывающихся наркотиками – и что это Вам даст? Этого это не даст. Где, в этом, критика «американской мечты», жлобства, снобизма, самодовольных подлецов, ну и всего прочего? Это можно только увидеть – или прочитать в книге. Кстати, благодаря фильму Гиллиама книга Хантера Томпсона во второй раз нашла своего читателя. Гиллиам: «Книга Томпсона после моего фильма снова стала бестселлером. Такое впечатление, что я снимаю фильм, чтобы заставить людей читать. Когда-то я надеялся, что после «Мюнхгаузена» люди почтут Распе, и вот теперь, я думаю, мне эту задачу выполнить удалось».

Единственное, что – по нашему мнению – следует обсудить, обсуждая сюжет «Страха и отвращения» – это необоримый фатализм, с которым сталкивается репортёр Рауль Дюк. Он не может – ему не позволяют – выбраться из Лас-Вегаса. Что-то, неподвластное человеческому разуму, держит Дюка в этом чистилище, в этой беспросветной дыре порока и глупости. Гиллиам говорит то же самое: «Какие-то демонические силы не дают Дюку покинуть Лас-Вегас и сбежать из этого ада». О том и фильм: об аде, который маскируется под рай (мир наркотических трипов) и рае, который на самом деле является адом (мир «американской мечты»).

***

Начнём с наркотиков!

Чаще всего «Страх и отвращение в Лас-Вегасе» характеризуют как фильм о наркотиках. Более того: как фильм, наркотики прославляющий, наркотики оправдывающий. Но Гиллиам с этим категорически не согласен – и мы с ним солидарны: «Смешно, но «Страх и отвращение» – отнюдь не фильм в защиту наркотиков. Он на самом деле против наркотиков. Я в восторге от того, что этот фильм продолжает жить. Думаю, он будет жить и после моей смерти. И это прекрасно! Думаю, что фильмы, снятые мной вместе с группой «Монти Пайтон» и отдельно от неё, затрагивают в людях ту правду, которую они сами ищут. И это очень смешная правда!» Правда – очень важный элемент «Страха и отвращения». Правда о наркотиках, правда о капитализме, правда о людях, правда ради правды… Многие зрители и критики посчитали, что наркотические трипы в этом фильме – результат переживаний самого Гиллиама. «Он наверняка наркоман!» – в этом были убеждены многие. Но Гиллиам, который никогда не принимал тяжёлых наркотиков, говорит: «Для того чтоб быть сумасшедшим, наркотики не нужны». И так: «Ещё со времён «Монти Пайтона» все почему-то думают, что я наркоман. Но это не так. Я могу воспринимать всё это изнутри – думаю, просто потому, что я к подобным вещам чувствителен, тогда как большинство запрещает себе думать в этом направлении». И вот так: «Мой «Страх и отвращение» – это антинаркотическое кино».

Возьмём, например, рептилий, которые стали фирменной карточкой фильма. В какой-то момент Рауль Дюк «нажирается» до такого состояния, что люди вокруг него предстают в образе ящеров. Странная и страшная сцена. Ковёр оживает и начинает ползти по ногам Дюка… И вот послушайте, что об этом говорит сам Гиллиам: «Рептилиями я был не слишком доволен. Я надеялся, что нам удастся придумать каких-то тварей, которые не так буквально напоминали бы ящериц, – я хотел рептилий, как их написал бы Фрэнсис Бэкон. Мы вышли на экраны одновременно с «Годзиллой», и я тогда шутил, что у нас тоже есть ящерицы, только наши ещё и т*а*а*т*я». Наркотики в «Страхе и отвращении» – это метод повествования. Вообще, всё, что есть в фильме – наркотики, подавленные желания, бессмысленное буйство, галлюцинации, страх и отвращение, ужас и стыд – всё это служит единственной цели: передаче опыта. Вот Гиллиам: «Моя картина снималась в каком-то смысле затем, чтобы поместить зрителя в гущу всего этого опыта, поставить его в предельную ситуацию – в надежде, что после этого он начнёт думать». Добавить нечего!

***

Продолжим «американской мечтой»!

«В «Страхе и отвращении» сказано всё, что я думаю о закате американской мечты», – коротко и ясно говорит Гиллиам. «Американская мечта» – если Вы не в курсе – это когда у тебя три машины, подстриженный газон, добродушные соседи, свежая газета под рукой, все улыбаются и здороваются, ничего плохого не бывает, и ты покупаешь больше, становишься здоровее, а твой лотерейный билет – он всегда выигрышный. Для таких людей как Хантер Томпсон нет ничего хуже подобной Америки. Понимаете, для него это примитивно и плоско. Есть в этом какой-то уничижительный тоталитаризм. Томпсон как-то написал – Гиллиам вспоминает строки писателя, – что он и ему подобные были последними из поколения бунтарей, готовых ворваться на кадиллаке в Ваш городок, вынести его к чертям и поехать дальше. Это были мечтатели, воины, нонконформисты, тунеядцы и беспечные ездоки. И Томпсон идёт ещё дальше: он не романтизирует романтиков. Он не говорит: «Хиппи… О, они знали ответ!» Он презирает их не меньше, чем всех остальных. Вот почему Гиллиам – и многие другие – называют Хантера Томпсона «писателем-моралистом». Да, его интересует мораль, но мораль подлинная, а не искусственная, не «американская мечта», а правда, какой бы отвратительной и мерзкой они ни была.

***

Гиллиам: «В фильме мы находимся в дантовом аду. Главное – это понять, что Гонзо (дель Торо) – своего рода Вергилий, только это уже не скромный поэт-язычник, а какая-то примитивная языческая сила. Он мексиканец, а не итальянец – так чего же Вы хотите? Мексиканцы абсолютно безумны, ими правит страсть, какая-то демоническая энергия, тогда как Дьюк по сути своей христианин, у него есть мораль, прочность которой он испытывает, ставя себя в пограничные ситуации. В основе книги Хантера лежит Библия. В конце концов, он родом из Кентукки, он главным образом разъясняет и комментирует». Тут Гиллиам имеет в виду, что Лас-Вегас – тот самый дантов ад, что Дюк – Данте, и что адвокат Гонзо – проводник по аду, Вергилий. Чем не повод перечитать «Божественную комедию», не правда ли? Ещё Гиллиам – о морали: «Было чувство, что герои «Страха и отвращения» должны быть морально осуждены, что они должны пережить какой-то урок – иначе не останется ничего, кроме их тупого бессмысленного буйства. В первой версии сценария этот рефлексивный момент отсутствовал, но ведь в книге есть важнейшая речь, где Дюк оглядывается на шестидесятые годы, и без неё книги бы не было. Мне представляется, что книга – это крик отчаяния по поводу того, что «американская мечта» так и не осуществилась. Присутствовавшее в шестидесятые годы ощущение, что мы можем изменить мир, очень быстро испарилось, и мы увидели перед собой смерть, суицид, убийства, наркотики – а война тем временем всё шла и шла. Хантер пишет исключительно драматично: никаких событий может и не быть, но драматизм присутствует во всём. Как будто бы он был военным корреспондентом, только вместо того, чтобы ехать во Вьетнам, остался в Америке и занялся наркотическими ковровыми бомбардировками собственной души. Это письма с передовой – только передовая пролегает в банальном мире повседневности». Поэтому в фильме Гиллиама есть сцена, в которой Дюк строчит на печатной машинке пророческие слова, сидя в разрушенном номере отеля – о шестидесятых, о хиппи, о мире равенства и счастья, о любви и свободе: «Сейчас мы все хотим выжить. Нет больше стимула шестидесятых. Великий гуру Тим Лири допустил фатальную ошибку. Он мотался по Америке, проповедуя самопознание. Не думая о мрачной реальности, поджидающей всех, кто воспринимал его серьёзно. Эти наивные уроды полагали, что можно обрести мир души и понимание, купив за три доллара таблетку «радости». Их потери и неудачи относятся и к нам тоже. Лири добился того, что создал нам иллюзию жизни. А результат – поколение пожизненных калек, так и не понявших главную, старую как мир ошибку наркокультуры: убеждение в том, что кто-то или что-то поддерживает свет в конце тоннеля».

И ещё Гиллиам: «Джонни в определённом смысле действительно невинен, каким бы он ни казался со стороны. И Хантер, странным образом, тоже невинный – можно сказать, что он слишком распутен для невинного, но невинность ведь тоже бывает разная. У него есть какие-то моральные ориентиры, в согласии с которыми он пытается жить, а вот Гонзо, мне кажется, находится по ту сторону всякой морали». Так оно и есть.

***

«Страх и отвращение в Лас-Вегасе» Гиллиама – впрочем, как и всякий фильм режиссёра – славится своими визуальными прелестями, многочисленными деталями, интерьерами, костюмами, машинами, музыкой… Короче, всем, что является оболочкой кино. Вот, например, телевизор. Мелочь – а такая важная! Гиллиам: «В нашем фильме телевизор символизирует окно в мир. Декорации тоже несут в себе определённый смысл. Каждое новое казино, в которое попадают герои, превращалось в следующий круг ада, у каждого свой цвет, в каждом особая публика». Или – о пространствах: «Пространства в нашем фильме вызывают беспокойство: хочется или убраться оттуда как можно скорее или, наоборот, подольше там задержаться. Многие воспринимают весь фильм как наркотический трип, как целостный опыт, который начинается, будто на спиде, на ощущении окрыляющей свободы, потом несколько провисает и принимает неприятный оборот, а потом, когда появляется нож, хочется уже из него выйти, но это проходит. В середине фильма, когда мы попадаем в открытое пространство пустыни, чувствуется высвобождение, но тут всё начинается заново, и ориентиры теряются жёстко и напрочь. Многим это очень сильно не нравится».

***

Да, справедливости ради, следует сказать о тех, кому фильм не понравился. Вы уже слышали – таких много. Но!.. Гиллиам: «Есть в фильме один момент, на который нападают практически все, – это рвота. Редактор странички культурных событий в «Лос-Анджелес таймс» не смогла досмотреть фильм до конца и не стали ничего о нём писать, а через неделю мне позвонили её сотрудники с просьбой дать комментарий для обзора на тему «Рвота в современном кинематографе». Отличный пример американских СМИ в действии». И ещё о рвоте, но в книге – у нас сегодня это популярная тема: «Книга Хантера – она смешная и сумасбродная, но также – трагическая, тревожная, тошнотворная». Действительно, в некотором смысле от гиллиамовского фильма мутит. Но ведь так оно и было задумано!

***

В фильме Гиллиама много внимания уделено Лас-Вегасу, этой – как выражается режиссёр – «вершине американского общества, чёрной дыре, странному аттрактору из теории хаоса». Ещё: ««Смысла нет ни в чём», – вот формула Лас-Вегаса. Выигрыш или проигрыш – вот всё, что осталось, что сохранило хоть какой-то смысл. В этом вся Америка: значение имеют только деньги, чистый материализм». Место действия этого фильма, Лас-Вегас, и правда крайне важно. Лучшего ада для Дюка просто не выдумать! В Лас-Вегасе всё – вот просто всё! – бутафорское, развлекательное, лживое – если бы говорил Хантер Томпсон. Для Дюка ничего хуже чистого материализма и собрания полицейских, осуждающих наркотики, в мире и быть не может! Но именно в такое место он как раз попадает! Ещё Гиллиам: «В каком-то смысле это антиматериалистический фильм: всё материальное (гостиничные номера, машины) здесь безжалостно разрушается, мы метим в самое сердце современной Америки. Победителей нет, никакой ясной морали вывести невозможно. Мудрость, которая высказывается в конце, печальна. Из неё вряд ли можно извлечь руководство к дальнейшим действиям». Какая мудрость – Вы уже знаете: «Сейчас мы все хотим выжить. Нет больше стимула шестидесятых. Великий гуру Тим Лири допустил фатальную ошибку…» И так далее.

***

«Мой фильм о том», – ставит точку Терри Гиллиам, – «что мир и понимание, что опыт и знание – да, в общем, вот ничто по-настоящему ценное – невозможно купить; в конечном итоге речь идёт о личной ответственности; никто, кроме нас самих, не даст нам этого света в конце туннеля. Фильм спрашивает: можно ли иметь дело с ответственностью, превратившись в тотально безответственное существо?» Чем не философия?.. Философия!

На этом – всё. До свидания! Вы покидаете зону страха и отвращения.

* чтоби иметь возможность комментировать и читать комментарии зарегистрируйтесь или залогиньтесь