«Смотреть кино» Леклезио

Выпуск 121. Добавлен 2016.09.28 13:00

Здравия всем!

Было дело, когда львовскому киноклубу «SILENTIUM» исполнился один год. Тысячи людей пришли на парад Света и Тени. Отовсюду играла музыка. Клоуны и жонглёры развлекали публику. Люди подбрасывали до небес цветы и шляпы. Стоял дикий гул, ничего не было слышно. И вот среди всей этой суматохи две добрых девушки, Лида и Таня, подарили нам книжку. Её автор – француз, нобелевский лауреат по литературе Жан-Мари Гюстав Леклезио. Называлась книжечка очень просто – «Смотреть кино». И мы поблагодарили девушек, положили книгу на полку… и как-то про неё забыли. Пока однажды она не попалась нам на глаза и мы – нельзя открещиваться от подарков – наконец-таки её прочитали. Книга оказалась очень занятной, полной прозрений и любопытных фактов. Иногда она завораживала, иногда наводила скуку, но не дочитать её до конца было просто нельзя. Автор «Смотреть кино», человек явно склонный к субъективизму, подвластный Хаосу, писал буквально всё, что приходило ему на ум. «Смотреть кино» – эдакий дневник впечатлений, размышлений, признаний. Эта книга – как набор коротких эссе на вольные темы о режиссёрах, фильмах, методах съёмки, смысле кино и так далее. Местами текст настолько поэтичен, настолько пронизан любовью к киноискусству, что я был заворожён и приятно удивлён искренностью Леклезио, его прямотой и киноманским чутьём. Да уж, «Смотреть кино» – это книга киномана для киноманов. Если вы никогда не видели фильмов Мидзогути, Рая, Бергмана, Антониони или Ллойда, книга Леклезио будет вам не понятна. Он пишет о своих впечатлениях, переживаниях после просмотра фильмов. Пишет о своих посещениях киноклуба «Жан Виго», о первом знакомстве с кинематографом, о самых любимых фильмах, которые он смотрел. И вот во всём этом хаосе записок попадаются такие сильные пассажи, что я дал себе слово обязательно ими с вами поделиться. Сегодня я хочу зачитать вам несколько отрывков из этой сумбурной, но часто гениальной книги, в которой Леклезио пишет о своей любви к кинематографу, что по сути своей есть любовью каждого ценителя Десятой музы. В этих словах я видел самого себя, своё отношение к кино, и тем они были для меня особенно близки. Вот послушайте, каким эпиграфом предваряется эта странная книга: «Смотреть кино – это падать с неба с облака на облако среди молний».

The Clash – Lightning Strikes (Not Once But Twice)

«Режиссёр Робер Брессон вспоминает, как воздействовало кино на своих первых зрителей. «Больше всего нас удивило», – рассказывает он, – «что шевелились листья на деревьях»».

The Ruby Suns – Trees Like Kids

«Кинематограф – единственное искусство, целиком и полностью зависящее от электричества. За срок менее столетия он накопил необыкновенный капитал изобретений, усовершенствований, опытов. Это могло бы стать для него непомерной обузой. Реализм, символизм, экспрессионизм, фантастика, эротизм, наркомания, обнажёнка, хоррор, синема-верите и полудокумент-полуигровое кино, фильм, составленный из скетчей, из гэгов, тенденциозный, тематический, телесериал, мыльная опера, рекламный фильм, пропагандистский, клип, музыкальная комедия, роуд-муви, психодрама, фильм, снятый коллективно, анонимный, порно – всё уже создано, всё уже сказано, и лучшее, и худшее, искусство и пустая жвачка…

Сегодня кино – это прежде всего индустрия – так гласит определение, вынесенное Андре Мальро, – а Илья Эренбург выразился поэлегантнее: «фабрика грёз». В мировой продукции счёт идёт на тысячи. Индия выпускает по фильму в день, Египет и Китай – по всей вероятности, тоже. Продюсеры по всему миру проворачивают миллиарды. Когда-то была нефтяная пристань Сан-Педро – а теперь тут Голливуд. Это он кормит весь штат Калифорния. Нет сомнений, что сегодня можно, не прочитав всего самому, быть в курсе мировой литературной продукции. Но это совершенно исключено с продукцией кинематографической. Наконец, культура визуального образа стремится заменить все другие формы культуры. Можно об этом сожалеть или этому радоваться. Нельзя лишь этого отрицать. Мягкое предвидение Шарля Патэ, когда в 1901 году вместе с Франсуа Дюссо он создавал свой знаменитый продюсерский дом, уже осуществилось: «Кино станет театром, газетой и школой завтрашнего дня»».

Traffic – Who Knows What Tomorrow May Bring

«Часто говорят о цензуре – как о неприкрытом контроле, о больших ножницах, только тем и занятых, что резать на кусочки киноплёнку, дабы удовлетворить запретам эпохи. И правда, что кино содержит в себе и всё то, чего не видно, что мы не можем увидеть. Небезынтересно узнать, например, что в пятидесятые годы сцену поцелуя в постели можно было снимать только при непременном условии – если одной ногой женщина всё ещё опирается на пол. Да ведь ещё и сегодня в голливудской системе моральных ценностей, которая превалирует в мире, женская нагота – а пуще того мужская – цензурируется строже, чем демонстрация военного насилия. Запретов куда больше, чем принято думать: запрещено показывать смерть, глубокую старость, болезнь, запрещены гомосексуализм, смешение рас и самоубийство. Иногда законодательные власти и работники правовой системы напрямую утверждают, что только кинематограф повинен во всех болезнях, которыми страдает современное общество, в то время как его образы – всего лишь отражение действительности. «Подглядывающий Том» Майкла Пауэлла в 1960 году был обвинён в том, что породил волну реального садизма, снимаемого на камеру в режиме реального времени (ленты типа snuff movies). «Прирождённые убийцы» Оливера Стоуна сняты с экрана, поскольку поощряли подростков на пути к преступлениям, остававшимся безнаказанными. «Розетта» братьев Дарденн в Бельгии 1999 года привела к принятию плана «Розетта», придуманного для борьбы с подростковой преступностью. По той же логике и «Ненависть» Матье Кассовица была заклеймена как предвестник и даже вдохновитель бунтов французских пригородов».

Iggy Pop & The StoogesGun

«Вопрос, который мне бы хотелось задать любому режиссёру, звучит так: чем фильм лучше книги? Мне возразят, что выбор, может быть, не так однозначен, как может показаться, что речь просто о двух радикально разных выразительных средствах – чтобы не называть их противостоящими друг другу. Однако, если поразмыслить как следует, не стараясь выдать желаемое за действительное, решение придётся принимать. Кино берёт роман или стихотворение за образец (Годар отталкивается от «Столицы печати» Поля Элюара, Пазолини или Бергман – от сочинений маркиза де Сада, Феллини – от Боккаччо). Фильмы часто служат источником вдохновения для романистов или поэтов, прямо или опосредованно. В «Пере» Анри Мишо есть нечто чаплиновское, в Олдосе Хаксли что-то от Фрица Ланга, в Верноне Салливане – от Хьюстона. Слова «розовый бутон», преследующие «Гражданина Кейна» Орсона Уэллса, эхом откликаются в готическом романе Стивена Кинга «Сияние». Его затасканное «All work and no play makes Jack a dull boy» – почти та же самая загадка, которую слышит старик, когда в «Земляничной поляне» Бергмана ему снится, что его допрашивают в суде.

…Итак, надо выбрать: писать или снимать?

Есть такие, кто делает и то, и другое: Мальро – и режиссёр, и романист, Колетт пробовала силы и там и тут, Бергман курсирует между театром и кинематографом, а из более свежих примеров – корейский режиссёр Ли Чанг Донг. Последний, отвечая на прямой вопрос об этом, признался, что для него имеет значение прежде всего результативность воздействия…

Результативность воздействия кино исходит из его сиюминутности. Эта движущаяся картинка, эти персонажи, воплощающие в себе мысли или навязчивые идеи режиссёра, выражающие поэтичность, человеческие драмы, устремления, наивность, – в тот момент, когда я их вижу, они и есть настоящее. Я не чувствую никакой дистанции, не подозреваю, как они далеки от меня. Разве что какие-нибудь детали окружающей обстановки, марка машины, стиль одежды, даже определённая манера выражаться переносят их в другие времена, но искусство режиссёра настойчиво заставляет забыть об этой разделяющей дистанции. Если я смотрю фильм Мидзогути, Сембена или Альмодовара – разве я не японец, сенегалец, испанец, пусть даже не урождённый? А когда меня уносит музыка слов Петера Хандке в «Крыльях желания» или когда я слушаю язык бамбара в «Йеелен» («Яркий свет») Сулеймана Сисе – да разве я всё ещё иностранец?»

Paban Das BaulRadha Krishna

«Для меня доводы в пользу кинематографа – это a contario похвале литературе, всему, что таится в ней хрупкого, задушевного. Я люблю книги именно за то, что они не требуют от меня такого напряжения. Да взять хотя бы процесс письма: не нужны для него никакие продюсеры, режиссёр, актёры, ни техработники, ни бухгалтеры, ни банкиры. Мне хватает угла стола, тетрадки, ручки – ну, в некоторых случаях ещё компьютера. Мне нравится эта свобода писать, когда зависишь только от себя самого. Мне нравится чувствовать её и при чтении книг. Я думаю, она и есть самое блистательное, самое цельное в литературе. Если я хочу прочесть стихотворение – вот оно, здесь и сейчас. Хочу драму или диалоги, описание, перемену обстановки, хочу о любви – и всё это немедленно в моём распоряжении. Стоит перевернуть страницу, и можно читать. Стоит лишь взять ещё лист бумаги, и можно писать.

Такая свобода – не просто свобода экономическая. Слишком легко говорить, что кино – это индустрия, и оно требует вложения капиталов. Современный кинематограф доказывает, что этот довод не окончательный. Сегодня можно снимать на видео или портативной камерой, может быть, даже и камерой наблюдения. Можно снимать на улице, перед восходом солнца, не прося разрешения ни у какой охранной службы. Снимать можно без студии, без сценария, без музыки, без актёров».

Little Richard – Freedom Blues

«Свобода есть во всём. В литературе свобода – это прямое обращение к источнику эмоций, памяти, воображения, иными словами – к речи. Вот где, должно быть, и сокрыт корень того выбора, о котором я говорил выше. Кино – это иной способ высказывания. Его язык соткан из образов. Он обращается к другой области мозга, затрагивает другую память, приводит в действие иные механизмы. В книгах я чувствую такое же колдовство, как и колдовство пения, колдовство музыки. Пока я упиваюсь сюжетом, или историями, или теми частицами истории, которые мне рассказываются, – слова, проникая внутрь, включают во мне медитацию о языке. Меня глубоко волнуют вот такая манера говорить, интонация, плотность текста, задушевная близость того, кто написал это для моего прочтения. Я ощущаю сарказм, гордость, запах, нежность, тепло, сокрытые в этих словах, но при этом я ведь не забываю и слов других, и песен иных. Это искры, высекаемые из жизни, сверкающей, неисчерпаемой. «Слышу песню, вижу цветок», – говорится в поэме принца ацтеков Нецауалькойотля. – «Да не увянут они вовек!»

Это написано в иные времена, в ином мире, ныне давным-давно исчезнувшем, как и народ, населявший его. И тем не менее стоит мне открыть книгу – и это уже моя жизнь, моё достояние, моё настоящее. Из книги, наводящей на меня скуку, я с лёгкостью могу выйти вон. От книги трудной я жду чего-то необычного, чуда, озарения, иллюминации. Чтобы найти верный путь к «Поискам утраченного времени» Пруста, мне очень долго пришлось возвращаться и возвращаться туда заново, теряться там, искать ключ. Однажды я нашёл его: нет, никакое не печенье Мадлен – а та длинная фраза из самого начала «Любви Свана», где говорится о колокольчике у парадного дома Вердюренов: его звон возвещает прибытие того, кто включает ход памяти рассказчика. Это напомнило мне хокку о шуме горного водопада: «Вот он, исток…»».

Peter Gabriel – The Book Of Love

«О кино говорят, что оно способно вызывать попеременно, а подчас и одновременно и смех и слёзы – это пара масок классического античного театра. Такое мощное владение противоположными чувствами, наверное, и есть самое лучшее определение этого искусства. Смех в кино – это предельно просто, никаких комплексов. Со смеха кино начинало свою карьеру. Устанавливая свой необыкновенный аппарат на «разъездах» Нью-Йорка или парижских Больших бульварах, Цукор и Патэ, к бурному веселью ребятишек, зазывают клиента, желающего поглазеть в камеру, и заставляют его заплатить за это.

Чувство, сочувствие, симпатия, короче говоря – то, что вас волнует и исторгает слёзы, что заставляет забиться ваше сердце – вот что придаёт кинематографу его истинную глубину. Это свойственно отнюдь не только трагедии. В фильмах Чаплина, Тати, в нежных и горьких комедиях Карне или Бергмана ощутим тот же род тревоги, тайной боли, который проникает в вас и достигает самой чувствительной точки вашего существа. Это ловкий трюк киношников: ведь, в конце концов, всё это не более чем тени, пробегающие по белому полотну. Даже если это цветные тени и сопутствующие им музыка и шумы громки и записаны с высокой точностью воспроизведения, это всё равно не более чем обманка. Но ведь этот образ или же последовательность образов обращены к вашей памяти, к вашему воображению. В «Малыше» Чарли Чаплин и Джекки Куган, бродяжка и уличный мальчуган, волнуют всё так же, как прежде. Уличная сцена, свидетелем которой вы оказались, или затянутая туманом, издалека пришедшая картинка, воспоминание, воскрешающее страх любого ребёнка однажды оказаться брошенным. В «Жизни О`Хару, куртизанки» Мидзогути женщина бродит в ночи в поисках клиента, пряча лицо под покрывалом: нет, она не боится, что её узнают, – просто её лицо постарело и может не понравиться мужчинам, которых она завлекает; в «Легенде о Нарайяме» Имамуры старуха крестьянка разбивает себе зубы о камень, чтобы ей больше не могли отказывать в праве умереть: это не просто эпизоды, не просто театральные эффекты. Это говорит нам о повсеместной жестокости, в которой живут женщины, о несправедливостях, о роковом предопределении, это волнует нас так, словно мы пережили это сами. Ибо эти образы проникают в вас именно там, где безмолвствует бессильный язык, они как ударивший вас камень, как укол иглой, и искусство оператора и режиссёра как раз в том, чтобы безошибочно прицелиться в чувствительную точку, не дав бодрствующему духу времени парировать удар. Да и как его парировать – разве что пойти в кино?»

T. Rex – Pain And Love

«Вспоминаю, как, выйдя с фильма, подолгу бродил по улицам в каком-то состоянии экстаза пополам с опьянением, точно под действием наркотика. И не только потому, что отождествлял себя с сюжетом, тем или другим героем или меня до такой степени воодушевил общий смысл увиденного. Я испытывал странное чувство, будто меня расщепили надвое, будто за эти два часа я стал кем-то другим, на себя непохожим, и теперь мне нужно заново склеить сегменты своей личности, снова стать единым целым, опять обрести себя. Нет, я не чувствовал себя сумасшедшим. Фильм погрузил меня в состояние неопределённости, лишил внутреннего равновесия. Я вышел за пределы собственной сущности, я вырос и расширился, я превзошёл собственное «я». Я не вкладываю в эти слова никакого нравственного смысла. Насквозь прогнивший полицейский Хэнк Куинлан, сыгранный Орсоном Уэллсом в «Печати зла», антигерои Кассаветиса («Тени», «Мужья») или «милая госпожа Кым Джа» из фильма Пака Чхан Ука уж точно никак не могут послужить образцами добродетели. Но при этом их частое появление на экране создаёт во мне ощущение, что я становлюсь лучше. Эти фильмы прибавляют не столько знания, сколько понимания – в том смысле, как говорят, допустим, о «понимании противника». Тут приходится сталкиваться с иным видением мира, адаптироваться к нему, брать его в расчёт. Несправедливо и часто кинематограф упрекают в том, что он – самое пассивное из искусств. Может быть, это и так, если речь идёт о каких-то совсем плохих фильмах, как верно это и для литературных опусов средней руки, произведений заурядных, примитивных. Но когда кино выполняет свою задачу, то есть когда оно выражает взгляд, мысль, фантазию, – результат захватывающ и взыскателен так же, как результат работы в театре, в поэзии или в романе».

Eels – Understanding Salesmen (Know Your Enemy)

Вот такие вот мысли копошатся в голове Гюстава Леклезио, как по мне – довольно занимательные. Как человек любящий кино, интимно его переживающий, он пишет об этой страсти, как бы писал Петрарка о своей Беатриче. И я подписываюсь под многим из того, что он говорит. И правда что кино – само по себе, вне всякого интеллектуализма – поражает нас, как оно поражало Брессона. Мне вспоминаются кадры из фильмов Серджио Леоне, Хаяо Миядзаки, Стэнли Кубрика, Майка Ли, Такеши Китано! Кинематограф притягателен силой образа, силой визуальной красоты. Мы просто-напросто видим мир – с точки зрения режиссёра и глазами оператора – и восхищаемся его красотами. И я согласен, что кино – вообще всё визуальное – сегодня вытеснило живопись, театр, музыку и уж тем более поэзию. Как говорил старина Чарли Брукер: «Все пялятся в чёрные экраны!» А я добавлю: «И в белые полотна тоже». И да, свобода есть во всём! Мы можем или творить – всё что захотим! – или узнавать кем-то сотворённое, или же делать и то, и другое. И да, кино вызывает смех и слёзы. Иногда, ходя в кинотеатр или в киноклуб, я плачу, смотря какое-нибудь кино. Это могут быть слёзы радости и слезы печали, мне может быть страшно грустно или бесконечно весело. Кино – если оно хорошее – заставляет нас переживать, волноваться, чувствовать, жить в полной мере. Его образы действительно проникают в нас, доходят до самой сердцевины, и даже глубже. Мы путешествуем по фильмам, как по неизведанным землям. Для меня посмотреть кино – равносильно отправиться из уютного, известного со всех сторон Хоббитона в удивительные загадочные края, о которых мне ничего неизвестно. Новый режиссёр – новое приключение. Это может быть жёсткий поход: Дэвид Линч, Вернер Херцог или тот же Пак Чхан Ук. А может быть весёлое и задушевное странствие: Терри Гиллиам, Рене Клер или тот же Сатьяджит Рай. Мир полон дорогами – режиссёрами – и мы можем ходить куда нам вздумается. И, каждый раз когда я досматриваю такое кино, я чувствую себя почти точно также, как Жан-Мари Леклезио. Он говорит как никто: «Я вышел за пределы собственной сущности, я вырос и расширился, я превзошёл собственное «я»». Фильмы обогащают нас, делают нас лучше, они и правда – как и любая другая форма человеческой культуры – учат жизни, учат нас быть людьми, становиться правдивее, смиреннее и добрее. И Леклезио подмечает очень точно: такие персонажи, как Куинлан или Кым Джа, вроде бы негативные герои, – но и они могут пробудить нас ото сна невежества, заново вдохнуть в нас жизнь, показать как «не надо». Мы же смотрим на них и всё равно понимаем, что их поступки неправильны! Мы сострадаем этим героям, мы жалеем их, мы понимаем их боль. Так говорил о Куинлане Орсон Уэллс, что Куинлан всё-таки чем-то привлекателен, хотя и отвратителен, конечно. И вот Пак Чхан Ук, режиссёр «Сочувствия госпожи Месть», сопереживает своей героине. А мы – вместе с ними – плачем над печалями этих людей и смеёмся над их радостями. Кино – как бы следовало сказать Геннадию Бросько – это «искусство единения».

И вот за всё это – большое спасибо! Мы живём в чудесное время, которое просто прекрасно. За окном – синее небо, в наушниках – божественная музыка, на экране – жизнеутверждающее кино, в романах – самые правильные слова, а рядом с нами – близкие и любимые, которым мы всегда можем помочь. Или как говорят до сих пор: «Бог есть свет, и нет в нём никакой тьмы».

До свидания!

* чтоби иметь возможность комментировать и читать комментарии зарегистрируйтесь или залогиньтесь