Одиннадцатый

Выпуск 157. Добавлен 2017.06.07 16:00

Здравия всем!

В прошлом выпуске «Киновед» мы – вот просим у всех прощения! – безбожно наезжали на безбожника Дзигу Вертова, обсуждая присущую его фильмам пропаганду, со-ветчину̀ и всякое подобное мракобесие. И всё-таки ругаться, критиковать, бить кулаком по столу и кричать: «Такой-то ты слизкий, слизкий!..» – это не самое достойное занятие. Так что мы с радостью хотим Вам сообщить: сегодня – и на следующей неделе – мы будем обсуждать только то кино Дзиги Вертова, за которое мы его любим, а не за которое нам стыдно. Эти фильмы – великое творение рук человеческих, настоящие «киносимфонии», «оптимистические песни» и «сверхшедевры»! И начнём мы с «Одиннадцатого».

Да здравствует «Одиннадцатый»!

Nobukazu Takemura – At Eleven

«Одиннадцатый» – фильм 1928 года. К этому времени Дзига Вертов стал по-настоящему знаменит, и не только в СССР, но и по всему миру. Ещё важнее было то, что Вертов к концу двадцатых годов успел прослыть – а точнее научился быть – крупным специалистом по документальному кино, хронике и периодике. Тут Вам и «Кино-Правда», и «Кино-Глаз», и «Шагай, Совет!», и «Шестая часть мира», и только потом – «Одиннадцатый». Абрамов пишет: «После успеха фильма «Шагай, Совет!» и «Шестая часть мира», доказавшего торжество метода образной кинопублицистики, Вертов утвердился как крупнейший мастер документального кино». Ну и что же случилось с мастером? Ему пришлось покинуть кинокомпанию «Совкино», где Вертов до того трудился без сна и без отдыха. Причин для ухода, как личных, так и политических, у Вертова было немало. «Совкино» не очень-то шло на сотрудничество с режиссёром, не горело желанием позволять Вертову снимать его странные и, по их мнению, чересчур экспериментальные картины. Вертову захотелось «туда, где было посвободней, туда, где воздух посвежей». И он поехал в Украину, где и снял две лучшие, наиболее революционные – не в смысле пропаганды, а в смысле теории кинематографа – документальные кинокартины: «Одиннадцатого» и «Человека с киноаппаратом». Ещё в Украине родилась «Симфония Донбасса», которую тоже не перестают хвалить, но мы к числу фанатов этой картины не относимся. Уж больно она пропагандистская и злая. А вот «Одиннадцатый» и «Человек» – видно, Бог миловал! – совсем не такие картины. Пробыл Вертов в Украине с 1927 по 1930 годы. В связи с его переездом в УССР распалась группа «киноков», участники которой разбрелись кто куда, внося свой вклад в развитие советского кинематографа.

Лев Рошаль пишет: «В апреле 1927 года в газетах появились такие сообщения: Дзига Вертов принял приглашение ВУФКУ (Всеукраинского фото-кино-управления, а в дальнейшем – Украинфильма) на постановку фильмов в плане Кино-Глаза. Первого мая он выехал в Киев и в Одессу». Уехал – и поставил «Одиннадцатого», о котором позже Михаил Кольцов писал так: «Если это та самая фильма̀, из-за которой Вертову пришлось уйти из Совкино, то в выполненном виде она является живым упрёком людям, препятствовавшим её постановке». Всё как обычно: нечего препятствовать художнику! За три украинских года Вертов показал такой «класс», что все его предыдущие российские работы, которые и без того высоко котировались, резко «упали в цене». Может быть Вертова в Украине и правда как-то «попустило» от пропаганды, потому что за всю свою жизнь он не снял ничего и близко похожего на «Одиннадцатого» или «Человека с киноаппаратом». Наконец-то режиссёр сбросил ярмо со-ветчины̀ и обратился лицом к кинематографу, а не к портрету Ульянова. Хотя, разумеется, даже в этих картинах присутствует зловещая тень СССР, главная тема фильмов – советская жизнь, а повсюду – надписи про Ленина, его заветы и прочая пурга. Но всё-таки в «Одиннадцатом» и в «Человеке с киноаппаратом» вертовская пропаганда уже не так агрессивна, не так бесчеловечна и отвратительна. Тут она «не шибко навязывается». Нет культа вождя, нет безумных крестьян и военных, вопящих о «матери-Ленине, электрической грудью кормящей дитяти СССР». В этих фильмах Дзигу интересуют люди, страна, жизнь – да, с приставкой «советские», но без низкопоклонства в сторону сатаны. Теперь всё прилично: пара бюстиков Ленина, выныривающих из Днепрогэса, пара надписей об Ильиче, ленинский кружок… Ничего, выходящего за пределы «Я просто показываю зрителю советский быт». Этими фильмами, снятыми так виртуозно, можно наслаждаться без вреда для своего здоровья, особенно «Человеком с киноаппаратом», картиной новаторской и максимально без-советской в фильмографии Вертова. Вертов наконец-то открылся искусству, а не послужил злодеям. И это не может не радовать.

David Byrne & Fatboy Slim & Cyndi LauperEleven Days

Обратимся к нашим толкователям, которые расскажут о замысле фильма «Одиннадцатый». Рошаль: ««Одиннадцатый» – это юбилейная картина Вертова к десятилетию Октября. Режиссёр назвал фильм так, имея в виду вступление советской страны в одиннадцатый год своего существования». Потому-то в фильме Вертова пишется: «Встаёт второе десятилетие. Встаёт одиннадцатый год». Выходит довольно авангардное название, которое не сразу поймёшь: одиннадцатый, то есть – какой? к чему относящийся? или чей? Ответ же – номер года правления Дарта Вейдера. Абрамов: ««Одиннадцатый» должен был показать страну в борьбе за её преобразование в могучую экономическую державу на одиннадцатом году советской власти. Материал фильма группировался вокруг начинающейся постройки Днепровской гидроэлектростанции. Грандиозность замысла покорить могучий Днепр, построить на его берегах электростанцию, которая должна будет дать энергию промышленности Донбасса и полям Украины, вдохновляла Вертова. В этой теме он видел образное раскрытие идеи о том, как в прежде отсталой нашей стране социализм собирается строить величайшую электростанцию Европы». Звучит, конечно, пропагандистскей некуда – так и думается, что Вертов снял что-то вроде «Шагай, Совет!» или «Шестая часть мира», – но в этот раз миновало. Да, тема абсолютно советская – это строительство нового мира, нового быта, новой страны. Да, всё хорошо, потому что страну опекает Ленин (или его четырёхлетняя хрустальная тень). Да, все – рабочие, военные, женщины и дети – радостно идут навстречу безоблачному технократическому будущему. Но Вертов умудрился рассказать не только об этом, а точнее – не в основном об этом, как было в прежних картинах мастера. Главное – то, как экстраординарно документалист разобрался с этой темой, как он её преподнёс, как он задумывал и снимал «Одиннадцатого». Кино увлекательно, смело и симфонично. Этот фильм – как его пионеры – бодро шагает по экрану. И бодрость его – не от заветов Ленина, а от технических (операторских и монтажных) решений Дзиги Вертова и его команды. Современному зрителю и дела-то особенно нет, что картина посвящена одиннадцатому году со-ветчины̀. Фильм интересен структурой, темпом и – ну куда же без этого! – красотой. Собственно, о «Человеке с киноаппаратом» следовало бы сказать то же, только возводя структуру, темп и красоту в кубическую степень. «Человек» ещё совершеннее и красивее «Одиннадцатого». Для человека-машины Дзиги Вертова вполне подойдёт такая вот количественно-сравнительная характеристика: «Одиннадцатый» – это полтора килограмма, а «Человек» – четыре с половиной «успешного кина̀»!

Terry Hall & Mushtaq – Ten Eleven

Господин Февральский расскажет что-то интересное: «Первым фильмом, поставленным Вертовым на Украине, был «Одиннадцатый». В этом названии имелся в виду одиннадцатый год советской власти. Газета «Правда» откликнулась на картину 26 февраля 1928 года рецензией Михаила Кольцова, который писал: «…группа Вертова непрестанно продвигается вперёд, крепнет в качестве работы и увеличивает количество своих не всегда многочисленных, но верных сторонников среди кинозрителей… «Одиннадцатый» имеет своей темой индустриализацию нашей страны. Опорный пункт картины – техническое чудо, созидаемое сейчас на Днепре. Кроме Днепростроя в фильме «играют»: Волховстрой, металлургические заводы Украины, хлебные элеваторы и другие мощные актёры из стали, камня и железа. Руководитель съёмок «Одиннадцатого» использовал этих действующих лиц полностью и до отказа…» Отметив огромные успехи оператора Михаила Кауфмана и указав, что монтаж картины «не полностью оправдал метод, которым он сделан», Кольцов закончил рецензию словами: ««Одиннадцатый», сохраняя некоторые старые недостатки престижных вертовских работ, является новой, более взрослой и творчески более твёрдой картиной. Его коллектив «Киноглаз» лишний раз и окончательно подтвердил своё право существовать, продолжать свою линию и для осуществления её пользоваться на полных правах с другими нашими киногруппами ресурсами и возможностями советской кинематографии»». Вот не могу промолчать: слова об «актёрах из стали, камня и железа» – это точно и в яблочко, то, что Вертову хотелось больше всего. Кому нужны эти никчёмные людишки, тем более, если они – фй-я-я-я! – актёры? Механизмы, поезда, здания – мы уже говорили, что именно эти темы привлекали внимание Вертова. Это – с его точки зрения – почва для настоящей документалистики. Что может быть документальнее – по Вертову, живее – неживых объектов, вроде электростанции, шахты или завода? Что может быть кинематографичнее? И хотя Вертов снимал людей – вспомните его крупные планы! – но главными героями его фильмов всегда были не существа из плоти и крови, а существа, сотворённые руками человека. Это – тема терминатора. А если по-учёному: максимальный материализм и преклонение перед машиной. Будь воля Вертова, он бы давно стал киборгом и ушёл в киберпространство. Для него – металлургические комбинаты или  литейные заводы представляют большую ценность, нежели человек, их построивший. Они – смысл и символ. И хотя Вертов настаивает на том, что вся эта техника послужит во благо человечества, до самого человечества – как кинематографисту – ему как бы и не особо есть дело. Признаюсь, что ничего более бездушного я не могу себе представить. Это самое вертовское «благоговейное служение машине», его искреннее восхищение тем, как силы природы подчиняются, покоряются и преобразовываются человеческой волей не вызывают отклика, хотя фильм – по идее – создавался именно ради этого: чтобы убедить советского человека в его всесильности, в том, что наступил новый период истории, когда народовластие и стройка коммунизма захлестнули всю Ойкумену, от запада и до востока СССР. «Одиннадцатый» как бы говорит: ещё тридцать таких лет – и будем жить так, как ещё никогда не жили люди, в абсолютном достатке, комфорте и счастье. Советская власть принесла нам мир и покой, силу и стройку! И вот если убрать это в сторону и просто наслаждаться действительно гениальными и восхитительными творениями человеческих рук, смотреть «Одиннадцатого» как произведение искусства, а не пропаганды, поражаться монтажу, слышать «закадровую музыку» в этом немом фильме – получаешь серьёзное удовольствие. Роботы роботами, но красоту никто не отменял.

Si Begg – Technology

Снимать такой фильм, как «Одиннадцатый» было настоящим подвигом. Никаких преувеличений – вся ранняя советская документалистика по типу «Одиннадцатого» (это когда заводы, фабрики, леса, города, шахты) была актом героизма со стороны режиссёров и операторов. Вертов и его брат Кауфман снимали фильм на земле, под землёй и над землёй. Рошаль пишет: «Съёмки «Одиннадцатого» протекали в очень сложных условиях, но киногруппа шла на них сознательно». И вот один такой пример вертовского героизма: «Помощник Кауфмана, будущий оператор Б. Цейтлин, рассказывал в августовском номере «Советского экрана», что Вертов, слепнущий от жары и искр, Гарри Пилем перелетает от аппарата к аппарату через кипучий поток чугуна, а у оператора брызгами чугуна выпалены «дырочки» на коже, и они гноятся… А ещё во время съёмок горели подошвы ботинок съёмочной группы». И сам Вертов: «Лазили на домну, под домну, снимали сквозь огонь, дым, воду и угольную пыль». Перед Вертовым и его командой стояла непростая задача – собственными руками, на местах, в короткие сроки добыть материал, добыть его так же, как шахтёры добывают уголь, совершить свою молниеносную кино-пятилетку, завоевать свой кино-фронт. Да, Ленин-батюшка, признававший кинематограф наиболее важным из всех искусств, остался бы ими доволен. Вот что пишет Рошаль: «Вертов и его команда спускались в шахту снова и снова, чтобы снять необходимые кадры, а потом, «отсыревшие», с насморками и бронхитами, поднимались наверх и долго отогревались на солнце». И вот так: «Возникали и другие трудности: то выходила из строя аппаратура, то не хватало плёнки, то давала брак лаборатория во время проявления материала». В общем, условия и возможности для работы у Вертова явно не соотносились с теми задачи, что он перед собой поставил. Но он – вот без всякого романтизма и советского пафоса – справился и снял фильм. И может быть, не спорим, Вертов из шкуры вон лез не только ради искусства, но и ради того, чтоб «запечатлеть советскую действительность как она есть», а только это не отменяет его подвига, его верности своему делу и силы его характера. Воистину, каков «Одиннадцатый» – таков и сам Вертов! Критики правильно замечают, что тот надрыв, тот импульс, та динамика, которые присущи фильмам Вертова – это он сам, это его личность. Как будто стучит отбойный молоток, удар за ударом, без остановок, и только диву даёшься, что такой темп вообще возможен. Для Вертова же – правда! – не было ничего невозможного. Как неудержимый локомотив, он нёсся на всех порах навстречу советской действительности.

John MayallCatch That Train

А теперь – газеты! «Правда», 1928 год: «В производстве ВУФКУ закончена фильма̀ «Одиннадцатый», сделанная по методу Кино-Глаза: автор – руководитель Дзига Вертов, главный оператор – Михаил Кауфман. Содержание фильмы̀ посвящено индустриализации страны. Все съёмки по фильмѐ «Одиннадцатый» производились в экспедиции по маршруту: Волховстрой, Харьков (машинно-строительные заводы), Днепропетровск (металлургические заводы), Гыврово – электрифицированная деревня, Одесса (манёвры морского и воздушного флота) и Днепрострой. При съёмке фильмы̀ оператор Кауфман применил ряд технических приёмов, углубляющих технику съёмки неигровой фильмы̀. Дзига Вертов при монтаже фильмы̀ стремился построить её при минимальном количестве надписей». Надписи в фильмах Вертова – это вообще отдельная история. Лисицкая-Копперс сообщает: «Для «Одиннадцатого» Вертов использовал по-новому слово «надпись», для того чтобы позже, в «Человеке с киноаппаратом», обойтись вообще без слов». Да, таким как Вертов просто доктор прописал отказываться от всего не-визуального в кино. «Чистое виденье и визионерство» – вот чего добивался Вертов. И вот что потом взяли на вооружение десятки сотен его поклонников: от Годаров до Вирасетакулов. Титры – даже их Вертов считал излишними! Зачем что-то подсказывать зрителю, если и так должно быть всё понятно из самого «языка кино»? Читать нужно уметь сам фильм, считал Вертов, а не только слова в титрах. И уж тем более – не только слушать речь, но и видеть, замечать и понимать всё не-вербальное, не-текстовое и не-объяснимое любыми иными путями, кроме единственного пути, пригодного для кино: языка изображения, то есть – видимого. По этой причине – и по некоторым другим – Дзигу Вертова часто именовали не режиссёром, а музыкантом. Родись он сегодня, наверняка стал бы электронщиком, поющим о кинокамерах.

Позвольте мне воссоздать для вас целый мир.

Тут нет начала и нет конца.

Камера будет вашим лучшим другом.

Позвольте мне показать вам, что я могу сделать.

 

Люди превращаются в объекты…

 

Я сделаю снимок мира.

Я сделаю снимок мира.

 

Вы становитесь камерой…

Karl BartosThe Camera

Да, всё-таки нам не удастся избегнуть темы пропаганды в «Одиннадцатом». Эта прокля̀тая тема снова и снова даёт о себе знать. Конечно, фильма̀ Вертова не избавлена от надписей вроде: «Советские рабочие – люди хэви-металла». Или: «К победе социализма в нашей стране. К победе социализма во всех странах. ВПЕРЁД!» Есть такое. Но – как уже было сказано десятки раз – в этом конкретном случае доза со-ветчины̀ умеренна. И тому есть своё историческое доказательство. Два – с точки зрения меры пропаганды – единственно «нормальных» фильма Вертова, «Одиннадцатый» и «Человек с киноаппаратом», хуже всего были приняты советской критикой. Слишком мало Ленина, слишком мало прославления трудящихся, и так далее… Вот Вам слова Абрамова: «Два фильма Дзиги Вертова переполнены формалистическими ошибками. И это – «Одиннадцатый» и «Человек с киноаппаратом»». Слышите? Формалистическими ошибками! Лучше и не вникать, какой смысл вкладывается в эти слова. Удивительно, что за такое вообще можно ругать режиссёра. Абрамов: «Несмотря на огромный охват событий, который не мог не оставить впечатление у зрителей, Вертову не удалось создать глубокий и целостный образ эпохи в «Одиннадцатом»». Как будто только такая задача должна стоять перед режиссёром-документалистом! Хотя, конечно же, с точки зрения партийного советского критика – такая и никакая другая. А нам, наоборот, «Одиннадцатый» приглянулся во многом и потому, что этот фильм можно смотреть без боли в сердце и в голове. Его пропаганда «не зашкаливает». И даже несмотря на то, что в начале картины Вертов «говорит титрами»: «Я посвящаю свой фильм Советской Украине и всему красному СССР», «Одиннадцатый» не воспринимается только как агитационное произведение. Это – в первую очередь – фильм-симфония.

Franz Schubert – Symphony No. 4 in C minor, D417 («Tragic») – III. Menuetto. Allegro Vivace

О симфоничности картины Вертова – опять же, то же самое относится и к «Человеку с киноаппаратом» – говорили многие. Вот Рошаль: «О симфоническом звучании «Одиннадцатого» писал не только Михаил Кольцов («это – героическая симфония труда»), но и Сергей Эйзенштейн: ««Одиннадцатый» от поэмы фактов переходит в ряде фрагментов к симфонии из фактов»». И вот так – немного заумно, но если вдуматься, раскусишь «Одиннадцатого»: «В фильме Вертова проявилось следующее: концентрированное воспроизведение звуковой партитуры фактов в немой картине зримыми средствами». Вертов как бы добился эффекта, до него почти никому неизвестного: он создал музыкальный немой фильм, фильм, в котором нет ни единого звука, но который звучит и играет. Темп и монтаж, работа операторов и те виды, которые они снимали – всё это создаёт у зрителей ощущение, сходное с посещением филармонии, а не кинотеатра. Ты как будто наблюдаешь концерт, а не смотришь кино. И это удивительно! На самом деле, если быть честным, то можно говорить, что творчество Вертова изменило представление человечества об искусстве кинематографа. Вертов нашёл для нас что-то новое, открыл до того невиданные горизонты, был первопроходцем, экспериментатором, зачинщиком. На обсуждении «Одиннадцатого» в феврале 1928 года Вертов сказал: «Фильма̀ «Одиннадцатый» написана непосредственно киноаппаратом. Не по сценарию. Киноаппарат заменяет перо сценариста. «Одиннадцатый» написана: 1) на чистом киноязыке, 2) на документальном языке – языке фактов и 3) на социалистическом языке». Из этого мы делаем ещё один вывод: Вертов не только музыкант, он ещё и писатель. Вертов писал музыкальное немое кино, будучи, как Толкин, создателем нового киноязыка, на котором теперь говорят тысячи режиссёров и зрителей.

Laurie Anderson – Speak My Language

Но, конечно, краеугольным камнем «Одиннадцатого» является восхищение техникой и прогрессом. У Лисицкой-Копперс есть такие слова: ««Одиннадцатый» – это фильм, проникнутый «машинным эстетизмом»». А вот Рошаль: «Вертов снимал картину с упоением. В сущности, впервые появилась возможность по-настоящему осуществить то, что декларировалось ещё в ранних манифестах – передать пластическое совершенство техники, машинного ритма, величие и гармонию индустриальных форм». И ещё так: «Это был поиск новых форм, но он вытекал из конкретной смысловой задачи: передать пафос индустриального строительства через грохот наступления нового. Через то, что в картине было названо «октябрьской перекличкой» – заводов и шахт, строек и деревень». Ещё раз напоминаем, что если отмежеваться от советского пафоса и преклонением перед «Звездой смерти», тогда зрителю удастся насладиться тем, о чём говорят критики. Вне контекста со-ветчины̀ – индустриальное (или как сегодня модно – урбанистическое) документальное кино. В контексте – советский пропагандистский фильм-манифест, эксплуатирующий бесчеловечную тему о том, что будущее страны есть сверхцель и сверхзадача, перед которой жизнь одного не стоит ничего. Пафос этот силён у Вертова настолько, что писали даже такое: «Многие критики подмечали, что в прекрасно снятом и энергично смонтированном фильме Вертова есть существенный недостаток: индустрия заслоняет человека». Вертов уж слишком увлёкся терминаторами, позабыв о том, что культ вождя – это культ хотя и божественной, однако же человеческой личности! Кто важнее: товарищ Ленин или прядильная фабрика? Ну, получается как-то не по-советски, что ли…

Кстати, одним из вариантов названия фильма «Одиннадцатый» было «Великие будни», что на многое открывает глаза. Вроде бы Вертов взялся за очередное пропагандистское кино, но оно выжило благодаря его (и команды) технической работе. Трудно смотреть «Одиннадцатого» без упоения, без чувства страсти и желания дирижировать каждому эпизоду фильма. Это – красота искусства, которую никакими словами нельзя передать. Можно ли пересказать красоту музыки? Можно ли – и стоит ли! – докапываться до сути мето̀ды Вертова, если главное в этой мето̀де – вертовская страсть к визионерству, которую никак не выучить и не измерить? Или оно в тебе есть, или его в тебе нет. Потому что если оно в тебе есть, тогда мето̀да сама по себе подтянется, вырастет и встроится в твоё кино, пойдёт за тобой. А если нет – какую мето̀ду ни применяй, ничего путного не выйдет. Есть ли мето̀да у Дэвида Линча? Копается ли в теории Джим Джармуш? И о чём думает Ричард Линклейтер? У Вертова – то же самое. Хотя он целыми днями мог рассуждать о «киноглазовцах» и «жизни врасплох», всё это не стоило бы ровным счётом ничего, если б сердце Вертова не кипело любовью к кино.

Как писал товарищ Шкловский: «Основное – угол зрения».

До свидания!

* чтоби иметь возможность комментировать и читать комментарии зарегистрируйтесь или залогиньтесь