Человек с киноаппаратом

Выпуск 158. Добавлен 2017.06.14 19:51

Здравия всем!

Настал час обсудить гениальный фильм Дзиги Вертова, который ставят в один ряд с такими шедеврами, как «2001: Космическая одиссея» Стэнли Кубрика, «Головокружение» Альфреда Хичкока или «Правила игры» Жана Ренуара. Речь идёт о фильмѐ «Человек с киноаппаратом» 1929 года, о которой пишут: «Фильм, созданный на «стопроцентном киноязыке»». Или: «Фильм о времени». Или: «Опыт внутреннего монолога, высказанный языком чистой пластики». А вот Вам – оценка самого Вертова: «фильм, производящий фильмы», «абсолютная кинопись», «экспериментальная фильма̀», «высшая математика фактов».

Попробуем прикоснуться к священному.

Michael Nyman – Man With A Movie Camera

«Человек с киноаппаратом» – без всяких сомнений – культовый фильм, фильм, которому поклоняются критики, историки кино, теоретики, режиссёры, операторы, документалисты. Эта картина, как «Нетерпимость» Дэвида Уорка Гриффита и «Наполеон» Абеля Ганса, стала фундаментом для всего дальнейшего кинематографа. Годар объявляет себя «Дзигой Вертовым», Салли Поттер пересматривает «Человека с киноаппаратом»… И вот при этом не стоит забывать, что важность этого фильма – по крайней мере, для обыкновенного зрителя – ещё не самое главное. Главное, что этот фильм интересно смотреть. Он зажигательно интересен!

Наконец-то перед нами творение Вертова, в котором не осталось и запаха советской пропаганды. Тут подходит метафора «чистого кино». И с нашей точки зрения, именно эта картина стала Рубиконом творчества Дзиги Вертова, моментом его блестящего вневременного успеха. «Человек с киноаппаратом» – доказательство того, что Вертов, в первую очередь, не был агитатором и пропагандистом, а был поэтом, кино-поэтом: чистым, искренним, любящим. Смотря этот фильм, я буквально вопил от восторга: «Боже, какие прекрасные облака!..» Или: «Ах, как же двигаются листья на деревьях!» Я словно бы впервые открывал для себя кино. Такая чистота, такая сила и такое совершенство – вероятно, удел лишь нескольких фильмов за всю историю. Ветер, подобный ветру «Человека с киноаппаратом», я уже видел в «Фотоувеличении» Антониони, но вряд ли таких фильмов, с таким ветром, так уж много на свете… Это – магия.

Лев Рошаль пишет: «Это самый необычный фильм Вертова. Может быть, вообще единственный в своём роде. Он казался совершенно непохожим на всё то, что Вертовым делалось прежде. А впоследствии – и на то, что им делалось позже. На самом же деле многие излюбленные смысловые мотивы, многие приёмы в «Человеке с киноаппаратом» повторялись. Но всё имело такой неожиданный и смелый ракурс, что ни в какие привычные рамки не укладывалось. Выпуск сопровождался накалёнными страстями, они поделили зрителей на горячих сторонников и не менее горячих противников фильма без шансов хотя бы на какое-то единодушие». И так: «Осенью 1964 года кинокритики двадцати четырёх стран во время опроса, проведённого в рамках тринадцатого международного кинофестиваля в Мангейме, назвали «Человека с киноаппаратом» в числе двенадцати лучших документальных фильмов всех времён и народов». Сегодня же, в XXI веке, эта кинокартина и вообще не выходит из списков по типу «Лучшее из the best». И правильно!

Michael Nyman – Man With A Movie Camera

«Человек с киноаппаратом» – работа теоретическая. Послушаем Абрамова: «Мысль создать фильм о «человеке с киноаппаратом» – кинооператоре-документалисте возникла у Вертова ещё в 1925 году, в период работы над фильмом «Шагай, Совет!» Автор хотел показать камеру, фиксирующую самые мелкие бытовые и жизненные явления. Камера должна была присутствовать при рождении человека и провожать его на кладбище, снимать мужчину и женщину в момент регистрации их брака в ЗАГСе и оказаться рядом, когда их жизненные пути расходятся. Камера сопровождала новобрачных от ЗАГСа к церкви, заглядывала в парикмахерскую и на завод, проплывала в воздухе между улицами, доменными печами. Внезапно она становилась милиционером, регулирующим уличное движение. Мимо проезжают в разных направлениях автомобили, трамваи, телеги. Этот водоворот уличного движения, подчёркнутый движением камеры вокруг своей оси, вызывал у зрителя головокружение и мысль, что нечто подобное должен чувствовать регулировщик». Вот если и стоит говорить о теории «жизни врасплох» в творчестве Вертова, то, первым делом, в контексте «Человека с киноаппаратом». Тут и правда передана жизнь. Вертов – многим ли это удавалось? – поймал её, ухватил и взял её за руку. Удивительно, сколь проницательно может быть искусство художника! Мистер Ермолинский: «К съёмкам фильма «Человек с киноаппаратом» Вертов приступил во всеоружии своей профессии и поэтому отважился заговорить о тайнах своего мастерства, об одержимости своих друзей-единомышленников. Он говорил о них влюблённо! Фильм этот не имел успеха, но это был, на мой взгляд, один из самых интересных, новаторских фильмов, какие сделал Дзига Вертов». Аминь!

Долой хулу и недопониманье!

Долой растяп, кому и невдомёк,

Что Дзига Вертов, скромный паренёк,

Достоин был всеобщего признанья,

Что Вертов есть и будет кинобог!

Michael Nyman – Man With A Movie Camera

Но, тем не менее, сколько бы ни пелось дифирамбов, «Человека с киноаппаратом» приняли в штыки. В СССР, в официальных инстанциях и в среде многих критиков, фильм вызвал негативную реакцию. Были те, кто защищал картину, но, как нам показалось, их количество уступало противникам ленты. Тут следует разобраться подробней: в чём причины неуспеха и – что ещё важнее – неприятия фильмы̀ Вертова? Почему некоторые люди сочли это кино в лучшем случае «худшим фильмом Вертова», а в худшем случае – «лучшим примером гнилья и примитива»? Что – по мнению советских зрителекритиков и чиновников – было не так с «Человеком» Вертова?

И сразу – ответ. От Вертова: «Фильма̀ «Человек с киноаппаратом» – фильма̀ экспериментальная и, как таковая, может быть сразу непонята и уничтожена в первые же дни после окончания авторского монтажа». Так – и небезосновательно – считал автор. Большая часть той советской критики не разделяла мнения Вертова об удачности и тем более необходимости (в смысле, что этот фильм нужно было снять во что бы то ни стало!) «Человека с киноаппаратом». Абрамов пишет: «Этот фильм – тяжёлая творческая неудача Дзиги Вертова». Абрамов вообще искренно удивляется, что Вертов, вроде бы здравомыслящий человек, ещё многие годы спустя, не стесняясь, будет защищать этот свой глупый и неудачный фильм. Нам так думается, что главную роль в этом деле – «неудачная фильма̀!» – сыграли два фактора: сложность картины (если хотите – авангардность) и её – с позиции советчиков – политическая неоднозначность, ну а ещё вернее – почти нулевая политическая (то бишь пропагандистская) ценность. Где тут просвещение пролетарских масс? Где тут прославление Совета? Где тут Родина, Ленин, стройка коммунизма? Где это всё?!..

Вот – о сложности и авангардности ленты. Февральский: «Фильм «Человек с киноаппаратом» можно назвать наиболее спорным произведением Вертова в силу специфически экспериментального назначения ленты. Вникнуть в сущность этого фильма и понять его прогрессивную направленность, знаменовавшую углубление творческих поисков мастера документальной кинематографии, влюблённого в неё и проникнутого верой в могущество киноязыка, было не так-то и просто». Вот многие и не справились. Рошаль: «Резкие перепады в судьбе фильма Веротва вызывались периодически возникавшими сомнениями, граничащими с уверенностью и опасениями, переходящими в убеждение: картина уклоняется в эстетство, служит удовлетворению формальных авторских потребностей, сводится к «каталогу кинематографических трюков». Убеждение это не раз оспаривалось, но и не раз брало верх. Повод давала сама лента: её замысел, даже её название предполагали демонстрацию всех возможностей человека, вооружённого киноаппаратом».

А вот Вам – о без-со-ветчинѐ. Тот же Рошаль: «Многие критики после выхода фильма, не находя в нём привычных атрибутов изображения социальной нови (к которым их приучил сам Дзига Вертов прежними картинами) в виде заводов и шахт, огнедышащих домен и дымящих фабричных труб, работающих станков и плотин электростанций, не обнаружив лозунгов и агитационных призывов (или хотя бы всё разъясняющих надписей), отказали картине в социальном звучании. Буквально вчера (в связи с вертовским «Одиннадцатым») они сетовали: очень много станков и машин, а уже сегодня затосковали: где станки и машины?» А это просто прекрасно: ««Винегрет!» – угрюмо говорили насупленные критики. Участник проведённого 31 марта 1929 года в московском кинотеатре «Уран» диспута по фильму рабочий Янин спросил под «аплодисменты» (свидетельствует стенограмма) присутствующих: «А не винегрет ли вообще все наши города?..»» Ну и это: «После того, как смолкли споры о «Человеке с киноаппаратом», последующие фильмы Вертова вытеснили из памяти эту киноленту. Она вспоминалась лишь как нечаянная вертовская «описка» (тем более что не походила ни на что) и в конце концов вроде бы забылась навсегда. И вдруг в конце сороковых годов картину вспомнили снова, но только для того, чтобы обрушиться на неё, в этот раз довольно единодушно и как будто с целью напомнить, что бывает за нечаянно. А дальше – опять тишина…»

Michael Nyman – Man With A Movie Camera

Также нам очень понравились слова Ермолинского, в которых – сквозь призму тогдашнего советского мышления – многое проясняется. Уже становится важным не только анализ Ермолинского, но и сами его слова, само его отношение к фильму. Вот: «Почему же, однако, это вертовское произведение, по общей композиции своей такое простое и ясное, а по настроению радостное, оптимистическое и жизнеутверждающее, «не доходило», вызывая недоумение у зрителя? У фильма был слишком непривычный и сложный синтаксис, затруднённая форма монтажа, скачущий ритм. Он был перегружен трюковыми съёмками, необычными ракурсами и тому подобным. Кроме того, я думаю, Дзига Вертов скользил по поверхности сюжетов, попадавших в поле зрения его оператора. А ведь создавался уже не агитплакат! Задуманный полемически по отношению к так называемой «художественной кинематографии», которую Дзига Вертов продолжал опровергать, высмеивая её искусственность и бутафорию, «Человек с киноаппаратом», по замыслу автора, должен был открыть подлинный и достоверный мир. Демонстрируя мускульную силу своего искусства, которому всё доступно, он должен был разглядеть не только броскую красоту, но и глубокую, а не поверхностную поэзию новой, побеждающей жизни во всех её разнообразных проявлениях. Именно этого не хватало. И именно отсюда, по-моему, начинается дальнейший творческий кризис Дзиги Вертова. Критики обвинили фильм в формалистических выкрутасах. Но они не заметили, что в этих «выкрутасах» были настойчивые поиски новой кинематографической выразительности. Вот это и оказалось наиболее трудным для восприятия. Легко представить себе тогдашнего зрителя, который, наверное, ничего не понял бы в нашем современном фильме, где нет прежних, обязательных переходов от сцены к сцене, где то и дело происходят вольные перемещения времени и мест действия и вне сюжетной логики возникают внутренние монологи, ретроспекции и тому подобное. Стремительное развитие киноискусства зачастую бывает трагично для художника: в своё время он казался заумно-усложнённым, а через десяток лет… примитивным. Об этом нельзя забывать, когда вы смотрите старые фильмы, а особенно когда думаете о творчестве таких художников, как Дзига Вертов. Он был угнетён сдержанным приёмом «Человека с киноаппаратом»». Ещё ожесточённее – Рошаль: «Печать сообщала, что один из представителей конторы проката заявил по поводу «Человека с киноаппаратом»: «Вертов делает то, что будет понятно зрителю через пятьдесят лет. Так пусть он и начинает делать свои картины через пятьдесят лет!» Ох, прав был сам Вертов, который однажды высказал фундаментальную философскую ма̀ксиму о критиках – и мы тут не шутим, он правда это сказал, – глядящих его фильмы: «Смотрят в Дзигу – видят фигу».

Michael Nyman – Man With A Movie Camera

Сам фильм – таков. «Человек с киноаппаратом» начинается вступительными титрами – единственными в фильме: «Отрывок из дневника кино-оператора. ВНИМАНИЮ ЗРИТЕЛЕЙ: настоящий фильм представляет собой ОПЫТ КИНО-ПЕРЕДАЧИ видимых явлений. Без помощи надписей. Без помощи сценария. Без помощи театра. Эта экспериментальная работа направлена к созданию подлинно международного абсолютного языка кино на основе его полного отделения от языка театра и литературы». Всё понятно, благороднейшая задача! Перед нами – фильма̀, которая должна показать всевозможные возможности невозможно прекрасного кинематографа. А ещё – показать зрителю саму жизнь. Как говорил Вертов: «Особый интерес вызывали у меня летописные возможности киноаппарата – возможность записывать на плёнку куски подлинной жизни, хронику уходящих и неповторимых событий». Этим фильм тоже ценен, ведь он имеет историческое значение.

Рошаль пишет: «Лента рассказывала о жизни огромного современного города (традиционный вертовский материал) от раннего летнего утра до раскалённого зноем полудня». А видим мы город глазами главного героя фильмы̀: кинооператора в исполнении брата Вертова Михаила Кауфмана. Абрамов: «Через весь фильм проходит тема кинооператора. Его «играл» Михаил Кауфман. Оператор показан в погоне за «жизнью как она есть»: на движущемся кране в огромном цехе, на высокой заводской трубе; он снимает проносящийся поезд и купающихся на пляже; он выходит из пивной». Кауфман, взвалив на плечо киноаппарат, путешествует по городу, снимая его и так, и сяк, и сверху, и снизу, и поезда, и дома, и людей, и машины, всё, что попадает в его объектив. Но это ещё не всё! На этом кино не заканчивается. Потому что есть другой оператор, снимающий самого Кауфмана, оператор собственно фильмы̀ «Человек с киноаппаратом». Получается такая вот рефлексия кинематографа: кино про киношника, который снимает документальное кино в Киеве, Одессе и Москве. Камера Вертова/Кауфмана просто сходит с ума: она вытворяет немыслимые вещи! Путешествие по Украине и России превращается в настоящий сюрреализм! Послушаем Рошаля: «Вместе с камерой Кауфман взбирался на самые высокие городские точки и ложился на железнодорожные рельсы. Ставил треногу с аппаратом посредине оживлённых улиц и площадей. Врезался в водоворот уличных толп. Неспешно двигался на автомобиле за пролёткой, отвозящей пассажиров с вокзала и мчался на дрожащей от нетерпения пожарной машине, снимая рядом мчащуюся другую пожарную машину. Крутил ручку аппарата то в прямом, то в обратном направлении. Крутил то нормально, то очень медленно, то предельно быстро. На экране сверхкрупные планы сменялись сверхвсеобщими. Одно и то же изображение расслаивалось внутри кадра на множество…» Да, «Человек с киноаппаратом», говоря скромно, впечатляет и шокирует. От этого фильма отвисает челюсть. Он прекрасен, он музыкален и он удивителен. Лисицкая-Копперс – как никто другой – смогла выразить словами то, что словами невыразимо: «Мы должны признаться, что не знаем в нашей сегодняшней жизни того, что подсмотрел «человек с киноаппаратом». Но эта жизнь здесь не только подсмотрена и запечатлена – она пережита глубоко и целомудренно и с горячим сердцем оформлена в поэзию. Никогда ещё женщина не была показана так скромно, никогда родовые муки не были даны в искусстве с такой драматичностью. Хотя эпизод этот длился всего несколько секунд, в нём передан широкий диапазон человеческих эмоций, но без нажима и с большой деликатностью. Затаив дыхание следим мы за происходящим. Художник неисчерпаем, он не выпускает нас из этого принудительного напряжения… А в итоге?.. Мы в замешательстве, мы очарованы… Мы захвачены ощущением бесконечности жизни… Для того чтобы создавать такие фильмы, недостаточно быть только режиссёром, оператором или изобретателем. Необходимо познание всего человеческого…»

Michael Nyman – Man With A Movie Camera

О форме картины Вертова – о том, как она сделана – написаны талмуды. Виртуозность «Человека» до сих пор не даёт покоя исследователям и кинематографистам: фильмом вдохновляются, фильм копируют, фильм изучают. Как говорил Рошаль: «Учась языку, Вертов учил других». И вот: ««Человек с киноаппаратом» был букварём, первой книгой для чтения, или точнее – первым фильмом для зрения, от «а» до «я»… В исследованиях (теоретических и на практике) кинематографической формы Вертов достигал таких глубин, что вряд ли есть надобность терять столь щедрое наследие. Это наши достижения, открытия нашего кино». Блейман: «Вертов стремился к созданию нового, опирающегося на жизненные факты искусства, хотя само искусство и отрицал. В частности, в «Киноглазе» и в «Человеке с киноаппаратом» он попытался найти новые структуры кинематографического зрелища и, может быть, даже невольно нащупал некоторые принципы зрительной поэзии (другого термина мне не найти, хотя этот неточен). Он выстраивал эти свои картины по законам лирики и подбирал материал для них не согласно сюжетной последовательности, а ассоциативно, утверждая единство путём повтора визуальных представлений и ритма». Иными словами, Вертов – как настоящий мега-мозг кинематографа, как Моцарт киноискусства – превращал кино в… И вот во что он его превращал – то ли в поэзию, то ли в музыку, то ли в живопись – решайте сами! Ясно одно: «Человек с киноаппаратом» выходит за рамки просто фильма. Сам Вертов, обращая наше внимание на музыкальность его картин, на принципы своей работы, говорил: «Не сценарий, а нотная партитура!» Кольцов писал: «Музыка на просмотре «Человека» не играет, но музыка прёт с полотна». Выпуская фильм в прокат, Вертов лично писал пожелания о том, какая и в какой момент будет звучать музыка: здесь – бойкая музыка, марш, а здесь – спокойное фортепиано, и так далее. А после того, как фильм Вертова прославился во всех уголках Вселенной, лучшие композиторы Земли рвались написать музыкальное сопровождение. Пожалуй, самая известная работа принадлежит британцу-минималисту Майклу Найману. Его-то мы сегодня и слушаем.

Michael Nyman – Man With A Movie Camera

Февральский пишет: «В письме от 18 ноября Дзига Вертов попросил газету «Правда» опубликовать следующую заметку: ««Первая советская фильма̀ без слов» («Человек с киноаппаратом»). В заканчиваемой монтажом экспериментальной фильмѐ ВУФКУ «Человек с киноаппаратом» (автор-руководитель Дзига Вертов, главный оператор Кауфман, ассистент по монтажу Свѝлова) нет ни одной надписи. То обстоятельство, что эту «фильму̀ без слов» сработали пионеры нашей неигровой кинематографии, имеет особое значение. Это значит, что вслед за отказом от ателье, актёров и декораций, вслед за отказом от сценария киноглазовцы (неигровики) решили произвести опыт полного отделения языка кино от языка театра и литературы. «Человек с киноаппаратом» заслуживает особого внимания кинообщественности, так как сигнализирует о чрезвычайном этапе в истории развития «Киноглаза», а следовательно, и в истории развития всей неигровой кинематографии»». Лисицкая-Копперс: ««Человек с киноаппаратом» не имеет ни текста, ни сценария, ни актёров и передаёт захваченную врасплох жизнь во всей её потрясающей динамичности… Фильм посвящён будничным событиям, которые освящаются с помощью особого, только для кино созданного языка». Сообщается, что в фильме Вертова отсутствуют «надписи, зримо звучащие слова и даже зрительная имитация реальных шумов», однако, как пишет Лисицкая: «бессловесный фильм Вертова понятен в интернациональном масштабе». Ермолинский: «Фильм сделан без всякой надписи – абсолютно немое кино, без всякого вторжения литературы, слова, максимальная выразительность каждого кадра. Эту задачу с особенным азартом ставил перед собой Вертов. И Михаил Кауфман, зримый герой картины, человек с киноаппаратом, снимал, не считаясь ни с какими трудностями». Абрамов, желая подвергнуть фильм критике, скорее превознёс картину: «Все «линии» фильма беспорядочно проникают друг в друга, перебивают друг друга, непрестанно подчёркивая релятивизм нашего восприятия мира, пространства и времени, которые можно из чистого озорства видоизменить до полной потери ими содержания и формы». Вот в этом критики и разошлись: кому-то казалось, что фильм «лишён смысла и представляет собой набор кинотрюков», кому-то – что фильм Вертова «поэтичен и симфоничен в своей хаотичной цельности», а кому-то фильм просто не был понятен. Шкловский: «Фильм Вертова – симфония зрения, то, что называется «эксперимент»». А вот рецензент Шутко: «Эксперимент состоит в том, чтобы убедительным кинематографическим материалом, а не надписями (которых в картине совсем нет), не литературными достоинствами, не занимательной фабулой, не громкий актёрским именем, не захватывающим «сюжетом» и даже не значительностью темы привлечь внимание зрителя, который будет смотреть с интересом в продолжение двух часов смену технических приёмов и их композицию. Эксперимент Вертова блестяще удался. Редко так внимателен был зритель, как на просмотре «Человека»».

Короче, перед нами не просто документальное кино, а целое достижение человеческой культуры! Вот Ермолинский: «О кино на экране никто никогда не говорил. Это был монолог о своём искусстве. Нечто подобное (личное, субъективное) мы увидели намного позже, в другом жанре и сделанное другими средствами: неожиданно вспоминается Федерико Феллини и его нашумевший фильм «Восемь с половиной»». Многое теперь становится понятнее: подвиг Вертова – это настоящий кинопрорыв, это расширение возможностей искусства, это обнаружение новых форм и содержаний, это новое виденье и новый язык. Рошаль прав: «Вертов дорожил этой картиной. Он чувствовал: в полифоническом использовании кинематографических возможностей для передачи синтетической картины жизни он достиг каких-то ступеней, каких не достигал прежде». Вертов не просто снял кино. Вертов сделал открытие, подобное открытию учёных-физиков или биологов, обнаруживших новую форму материи или открывших секрет ДНК. «Человек с киноаппаратом» – это таблица Менделеева для – как минимум – документального кинематографа.

Michael Nyman – Man With A Movie Camera

Но всех объяснений, критики и похвал дороже слова Вертова. Из интервью «Поняли ли Ваш фильм в Берлине»: «Фильм «Человек с киноаппаратом» – это диссертация на тему «100 %-ный язык кино». Очередное (сто первое) выступление группы «Киноглаз» на пути полного отделения языка кино от театра и литературы. Одновременно теоретическое и практическое выступление на фронте документальной кинописи. Документальный материал фильма распределён по трём основным перекрещивающимся линиям: 1) «жизнь как она есть» на экране; 2) «жизнь как она есть» на плёнке; 3) просто «жизнь как она есть». Это, конечно, не значит, что показывается вся «жизнь как она есть». В фильме «Человек с киноаппаратом» показаны только отдельные миги жизни. Выбор этих мигов подчинён основному заданию: дать образцы работы кинооператора, ушедшего из клетки ателье в море жизни. С другой стороны, «жизнь как она есть» показывается здесь не с точки зрения всех технических возможностей вооружённого киноаппаратом глаза. Как в отношении пространства, так и в отношении времени. Борьба обычного зрения и кинозрения, борьба пространства и кинопространства, борьба времени и киновремени – вот что приводит в движение документальный материал «Человека с киноаппаратом»». А вот слова Вертова из статьи тридцатых годов: «В то время, когда делался «Человек с киноаппаратом», мы на этот замысел смотрели так: в нашем «мичуринском» саду мы выращиваем разные плоды, разные фильмы; почему бы нам не сделать фильм о киноязыке, первый фильм без слов, не требующий перевода на другие языки, международный фильм? Почему бы нам, с другой стороны, не попытаться рассказать на этом языке о поведении живого человека, о действиях в разной обстановке человека с киноаппаратом?.. Мы считали, что обязаны делать не только фильмы широкого потребления, но время от времени и фильмы, производящие фильмы. Такие фильмы не проходят бесследно ни для вас, ни для других. Они необходимы как залог победы в будущем… Если в «Человеке с киноаппаратом» выпирает не цель, а средство, то это, очевидно, потому, что одной из задач фильма было познакомить с этими средствами, а не скрывать их, как это обычно полагалось в других фильмах. Если одной из целей фильма было ознакомление с грамматикой кинематографических средств, то было бы странно если бы эта грамматика была скрыта. Другое дело – нужно ли было этот фильм вообще делать. Но это уже другой вопрос, на который пусть ответят другие». А вот вопрос интервьюера: «Как вы сами считаете? Необходим был этот опыт?» Вертов: «Абсолютно был необходим для того времени. По сути дела это была смелая, даже дерзкая попытка овладеть всеми подступами к съёмке действующего и не подчиняющегося никаким сценариям «живого человека»…» Так что как бы ни «гнали» на Вертова, а он не отступал: не будет он извиняться за «Человека с киноаппаратом», не признает он «провальности» этой картины! И молодец! Время показало, что Вертов был абсолютно прав. Поделом всем: нечего бояться авангарда!

Karlheinz Stockhausen – Stadium I

Но всё-таки – сядем на своего любимого конька, а вернее – скажем от сердца – не тем нам люб и дорог «Человек с киноаппаратом», что это «прорыв», «легенда» и «эксперимент». Для нас главное, что этот фильм у Вертова получился жизнеутверждающим, живым, весёлым, бойким и смелым. Ермолинский пишет: «Герой фильма Вертова – не кинорежиссёр, мучимый противоречиями, а человек с киноаппаратом, который тоже открывает перед зрителем просторную панораму жизни, но не тёмную, а светлую». Светлая сторона жизни в «Человеке с киноаппаратом» – это то, без чего бы эксперименты Вертова не возымели такого отклика среди зрителей. Это светлый фильм, лишённый пропаганды, агрессии и какого бы то ни было советского зла. Фильм Вертова обнаруживает магию и свет в бу̀дничном, он очень красив и гармоничен. В газете «Советский экран», в 1929 году, писали приблизительно так: «Западная критика отмечает, что Кино-Глаз органичен для советской почвы и что Вертову удалось в своих вещах выразить радость жизни, непосредственность чувств, вихрь весёлых, заразительных настроений…» А вот Рошаль: «У Вертова мы наблюдаем радость бытия, несмотря на все имеющиеся житейские неудобства, бытовые и прочие трудности, как характерную черту жизни, окружающей человека с киноаппаратом». Вот за это Вертову – особое спасибо!

В 1923 году человек-машина Вертова писал – не о себе, как может подуматься, а про киноаппарат: «Я – киноглаз. Я – глаз механический. Я – машина, показывающая вам мир таким, каким только я его смогу увидеть. Я освобождаю себя с сегодня навсегда от неподвижности человеческой. Я в непрерывном движении. Я приближаюсь и удаляюсь от предметов, я подлезаю под них, я влезаю в них, двигаюсь рядом с мордой бегущей лошади, я врезаюсь на полном ходу в толпу, я бегу перед бегущими солдатами, я опрокидываюсь на спину, я поднимаюсь вместе с аэропланами, я падаю и взлетаю вместе с падающими и взлетающими телами». Технические открытия Вертова – не знаю, как музыка Бьорк и Питера Гэбриэла – это что-то невиданное, новое, высокотехнологичное и ошарашивающее. За это мы его и любим. Рошаль: «Он хотел с помощью кинокамеры не смотреть на жизнь, а рассматривать её. Не глазеть по сторонам, а разглядывать окружающий мир». И вот Вертов хотел – и сделал. Он, один из немногих, разглядел жизнь.

Спасибо ему! Правда, спасибо! Вертова не забудут. Он достоин светлой памяти.

До свидания!

* чтоби иметь возможность комментировать и читать комментарии зарегистрируйтесь или залогиньтесь