Антракт

Выпуск 087. Добавлен 2016.04.27 17:43

Здравия всем!

Конкистадоры Педрарас Давила и Гонсалес де Сандоваль, покоряя Центральную Америку, встретили индейское племя чикуча. Их вождь, великий Атауальпе Собачий Хвост, провёл гостей во дворец из чистого золота. Он приказал подать белым людям лучшие яства и напитки, усадил их по правую руку от себя, низко им поклонился и задал только один вопрос: «Дорогие Педрарас и Гонсалес! Правда ли, что там, откуда вы родом, людей хоронят в деревянных ящиках, к которым приставляют верблюдов, а друзья и родственники мертвеца пляшут вокруг ящика как полоумные?» Педрарас и Гонсалес переглянулись и ответили: «О великий Атауальпе Собачий Хвост, всё это правда. Так оно и есть!» «Фу ты ну ты!» – недовольно поморщился вождь. – «Какие же вы, однако, дикари!»

И как раз в это время над дворцом пролетал бешеный аэростат и кто-то – только не видно кто – кричал в рупор на всю округу: «Не пролейте воду на шахматы! Не стреляйте из пушек! Брейте бороды балеринам! И, умоляем вас всех, убедитесь, что балетмейстер окончательно мёртв! Знайте, его палочка… Она никакая не дирижёрская! Она волшебная! Будьте бдительны! Брейте бороды балеринам!» Но Педрарас и Гонсалес никак не могли слышать этих криков. Они давным-давно как были мертвы, а вождь Атауальпе Рысья Морда пил пиво из их позолоченных черепов. А мораль тут такая: пиво пенилось!

Erik Satie – J’ai Tant Rêvé

Говорят, что об этой истории прослышал Белинский. Он возмутился поступком вождя, но ещё больше разозлился на глупых конкистадоров. Согласно легенде Белинский прокричал: «Разум и чувство – вот вам две силы, равно нуждающиеся друг в друге, мертвы и ничтожны они одна без другой».

Удивительно прозорливым человеком был Виссарион Григорьевич, что тут спорить! Он понимал, что «засилье интеллекта» – равно как и «засилье эмоций» – не приводит ни к чему хорошему. Нужен баланс! «Если долго думать думу, крыша съедет набекрень!» – учат нас древние, но верно ещё и другое: «Если долго бредить страстью, страсть проест тебе мозги!» Иррациональное и рациональное, материальное и духовное, разумное и эмоциональное, Инь и Ян, рис и лапша, левый и правый тапок – как одному быть без другого? Об этом – как никто и никогда – размышлял Герман Гессе: «Будь я музыкантом, я без труда мог бы написать двухголосную мелодию, мелодию, состоящую из двух линий, из двух тональностей и нотных рядов, которые бы друг другу соответствовали, друг друга дополняли, друг с другом боролись, друг друга обуславливали, во всяком случае, в каждый миг, в каждой точке ряда находились бы в теснейшем и живейшем взаимодействии и взаимосвязи. И всякий умеющий читать ноты мог бы прочесть мою двойную мелодию, всегда бы видел и слышал к каждому тону его противотон, брата, врага, антипода. Так вот, то же самое, эту двухголосность и вечно движущуюся антитезу, эту двойную линию я и стремлюсь выразить в своём материале – с помощью слов, бьюсь над этим, и всё напрасно. Я пытаюсь снова и снова, и если что заставляет меня работать увлечённо и меня подталкивает, так это единственно упорное стремление достичь невозможного, ожесточённая борьба ради недосягаемого. Я хотел бы найти выражение для двуединства, хотел бы написать главы и периоды, где постоянно ощущалась бы мелодия и контрмелодия, где многообразию постоянно сопутствовало бы единство, а шутке – серьёзность. Потому что единственно в том и состоит для меня жизнь, в таком раскачивании между двумя полюсами, в непрерывном движении туда и сюда между двумя основами мироздания. Постоянно хотел бы я с восхищением указывать на благословенную многокрасочность мира и столь же постоянно напоминать, что в основе этой многокрасочности лежит единство; постоянно хотел бы раскрывать, что прекрасное и уродливое, свет и мрак, грех и святость всегда лишь на мгновенье предстают как противоположности, что они беспрерывно переходят друг в друга». Или как писал другой классик – сохраним его имя в тайне: «И Владыки Закона, и Владыки Хаоса одинаково подчиняются Космическому Равновесию».

Erik SatiePasscaille

В одна тысяча девятьсот двадцать четвёртом году, в далёком-далёком прошлом, когда ещё не изобрели айфонов, планшетов, кредитных карточек и даже – ой, тёмные были времена! – застёжек-липучек и караоке, на свет родилось НЕЧТО, чему было суждено войти в историю кино как «Ал-л-лдан, ежли верхом?» Конечно же, я говорю о короткометражном фильме Рене Клера под условным – как и всё этом фильме – названием «Антракт». Ах, что только ни говорили об «Антракте», что только о нём ни писали! Какими только браными и хвалебными отзывами ни одаривали этот фильм! Сегодня он – классика, на которую никто – абсолютно, ни единая душонка! – не посмеет поднять руку. Современные – и относительно современные – кинокритики называют «Антракт» «поэтическим апофеозом чистого кино», «талантливым баловством» или «документальным свидетельством своего времени». Критик Божович пишет: ««Антракт» воспринимается как воплощение духа двадцатых годов, с их дорого купленной лёгкостью, нервной весёлостью и ощущением обманчивости всего окружающего». Рене Клер, сам того не ожидая, снял культовый фильм, который на многие годы вперёд станет хитом почти что всех мировых киноклубов. И если вы никогда не слышали о Рене Клере, не видели его фильмов, тогда вы вряд ли будете удивлены тому, что удивляло и продолжает удивлять до сих пор ценителей кинематографа и клероведов. А дело тут в том, что «Антракт» – это фильм, который – на первый взгляд – меньше всего подходит Рене Клеру. Это сюрреалистичный, абсурдистский, авангардный фильм – а-ля «Андалузский пёс» и «Золотой век» Бунюэля, – который мог бы снять кто угодно, но только не Клерушка, наш ясный и простой режиссёр. Правда на то время в его послужном списке значилась только одна картина, «Париж уснул», и ту критики отвергли, но – факт есть факт – никогда больше за всю свою карьеру Клер, чьи фильмы одинаковы как близнецы, не возьмётся ни за что и близко подобное «Антракту». Просто в какой-то момент Клер разразился «дерзким манифестом дадаистов», а нам – киноманам XXI века – приходится всё это расхлёбывать. Сам же я в таком «отклонении от нормы», как бы сказал психиатр, не вижу ничего противоестественного. Наоборот, это признак крепкого здоровья. Клер – хотя бы на один фильм! – забыл о Порядке и подчинился Хаосу. В конце концов, он сам сказал: «Что значила бы свобода выражения, если бы не существовало незыблемого права противоречить самому себе?» К тому же – каким бы ангелом ни казался Клер – киноведы подмечали, что не всё в его фильмах так просто и ясно, как это принято считать. Жак Лурселль писал: «В немых фильмах Рене Клера часто прослеживается его стремление к сюрреализму». Так что прав был Белинский: чувства и разум уравновешивают друг друга. Обратите внимание, что рассказывал о Рене Клере его друг, некий Жорж Шарансоль: «В непрерывной борьбе, которую ведёт в нём чувствительность и ум, последний всегда одерживает победу, ибо Рене Клер хорошо знает, что должен опасаться своей нервной возбудимости. Часто говорят о его «сухости», не понимая, что это его способ защищаться от внешнего мира. Он думает, что правила всегда должны контролировать эмоции: отсюда его склонность к точности, к безошибочной детали, безупречному распорядку, проявляющаяся и в жизни и в искусстве. Здесь нет никакого противоречия: его стремление к порядку выражает реакцию против характера, непроизвольно влекущего его к романтизму; Стендаль, Нерваль, Готье находятся в числе тех, кому он поклоняется». Что же, можем сказать со всей уверенностью: когда Клер работал над «Антрактом» он позволил себе такое, чего никогда не допускал в будущем: на этот раз чувства одолели интеллект. И слава Богу!

Erik Satie – Gymnopédie № 7

««Антракт» – дадаистский манифест. И даже больше!» – восклицал Хуан де Эскаланте. Удивлённая королева Изабелла переспрашивала: «Какой такой манифест?» «Дада!» – восклицал Эскаланте ещё громче и кусал себя за нос.

Анекдот анекдотом – но всё верно. Чтобы понять безумие «Антракта» – а вернее, понять предысторию этого безумия – нужно вспомнить об искусстве XX века, об авангарде и дадаизме. Что же, пускай говорит Клер: «Между 1920 и 1928 годами во французском кино определилось две тенденции: с одной стороны, эстетизм, «Авангард», поиски новых средств выражения, с другой – так называемый «коммерческий фильм», который (как сегодня в Голливуде) был предназначен лишь для того, чтобы делать сборы, придерживаясь устоявшихся рецептов. Опасности, которые несла с собой вторая тенденция, были вполне очевидны, но и первая имела тот недостаток, что отдаляла кино от массы зрителей, без которых оно не может существовать». И вот ещё: «Лично я придерживался той мысли, что искания чисто эстетического плана противопоказаны кино по самой его природе и даже заводят его в тупик. И в самом деле, «художественное» кино – американцы называют его уничижительным словом «arty» – не ушло дальше авангарда 1925 года». Клер – великий теоретик кино! – опять рубит правду-матку. Как проницательный суфий, что не встаёт ни на чью сторону, но с терпением и с любовью ищет Истину повсюду, где она только может быть, Рене Клер не стал ни авангардистом-экспериментатором, ни коммерческим режиссёром. Он взял от них лучшее – и пошёл по собственному пути. И может быть из-за этого «Антракт» – якобы авангардный фильм, предназначенный для богемы – нравится любому зрителю: и простаку, и умнику. Да, Клер, приступая к работе над «Антрактом», перезнакомился со всеми французскими дадаистами, изучил принципы авангарда и массового искусства, но остался самим собой. Пишут: «С авангардистами Клера объединял возраст и жажда перемен». И это был творческий союз, плодотворное сотрудничество, но никак не «политическое заявление» или какая-то «конституция принципов». «Антракт» принято называть «дадаистским манифестом», но смысл этих слов в том, что фильм получился настолько безумным и непредсказуемым, что – по заверениям современников – лучшего выражения дадаизма просто нельзя было и придумать. Талант Клера – не без помощи статистов-дадаистов – породил авангардное, но и развлекательное кино.

«Господи ж ты Боже!» – скрипит зубами королева Изабелла. – «Ну хоть кто-нибудь мне расскажет кто они такие, эти дадаисты?» «Успокойтесь, королева! Расскажет, конечно! Садитесь на трон поудобнее и берите пряник. Сейчас мы почитаем Божовича. Страница пятьдесят девять». «Ну наконец-то!»

«В дадаизме было много внешнего, несерьёзного, рассчитанного на скандал. Но было в нём и стремление ниспровергнуть общепризнанные нормы, показать эфемерность всего существующего. Задача казалась тем более лёгкой, что сама реальность под палящим дыханием войны рассыпалась как карточный домик. «Всё, на что мы смотрим, – ложно» – заявлял идеолог дадаизма Тристан Тцара. Правда, о войне участники дадаистской группы знали только понаслышке, чем во многом и объяснялось легкомыслие их демонстраций и деклараций… Дадаизм возник во время войны в нейтральной Швейцарии. В конце войны Тцара переехал в Париж, сюда же переместился центр дадаистского движения, у которого появились новые адепты, в том числе Луи Арагон. Здесь, в среде охваченных бунтарскими настроениями художников и артистов, для дадаизма была благоприятная почва. Вызывающий, эпатирующий характер имело балетное представление «Парад», поставленное труппой Дягилева на музыку Эрика Сати, по сценарию Жана Кокто, в кубистических декорациях Пабло Пикассо. Это не был спектакль дадаистской группы, но дух его был тот же».

Erik SatieRagtime Parade

«Читай, не останавливайся!» – неистовствовала королева Изабелла. «Слушаюсь, королева! Ваша воля – аншлаг» «Дуршлаг?» «Как скажете, королева!»

«После войны ряды дадаистов пополнились приехавшими из США художниками Марселем Дюшаном, Франсисом Пикабиа и Маном Рэем». К слову, эти трое приняли наиболее активное участие в создании фильма. Пикабиа – идейный вдохновитель и выдумщик «Антракта» – встретился с Клером в ресторане «У Максима» и – как полагается великим гениям – набросал на бумажке приблизительный сценарий фильма. Позже он скажет: «Я дал Рене Клеру пустяковый сценарий, а он сделал из него шедевр». Сценарий и правда был пустяковым: по пунктам – раз, два, три – Пикабиа расписал сцены, которые хотел бы видеть в фильме, например: «танцовщицы, снятые снизу, сквозь прозрачное стекло», «похороны, в катафалк запряжён верблюд», «одиннадцать человек лежат на спине так, что видны подошвы ног» и так далее. А нужно всё это было – я имею в виду снимать кино, – чтобы дополнить балет «Спектакль отменяется», сочинённый и поставленный тем же Франсисом Пикабиа на музыку великого страшилища Эрика Сати. Представьте себе, Пикабиа – вожатый дадаизма и сюрреализма – и Сати – реформатор европейской музыки и предвестник минимализма – просят молодого и безусого Рене Клера снять экспериментальное кино, а точнее два кина: одно в качестве пролога к балету, другое для показа во время антракта. Позже обе эти части станут одним целым, фильмом, за которым закрепится название «Антракт». И – так уж будет велика его красота – кино от балета отпочкуется и станет самостоятельным произведением. Редко с какими фильмами случается такая история. Поставили скандальный балет, заказали для него шуточное кино, а кино это взяло да и возымело больший успех, чем сама постановка!

Ещё в «Антракте» задействован Марсель Дюшан, человек, который определил чуть ли не все течения в искусстве ХХ века. Дюшан смело экспериментировал как в живописи, так и в поэзии. Он даже баловался кино, в котором, взятые крупные планом, «вращались загадочные диски». Дюшан снялся в «Антракте» вместе с Ман Рэем в той сцене, где они играют в шахматы. Ман Рэй – тоже птица не безызвестная. Вот что – да-да, королева, это про дада! – пишет Божович: «Мэн Рэй занимался абстрактными фотокомпозициями («рэйеграммами») и в таком же духе сделал маленький фильм, иронически озаглавленный «Возвращение к разуму». Он напоминал чередование узоров в калейдоскопе. Из предметных изображений там можно было различить часовой механизм с надписью «Danger» («Опасно») да перевёрнутый женский торс с набегающими на него чёрно-белыми полосами. Фильм был показан на дадаистском вечере «Бородатое сердце», который закончился потасовкой и ознаменовал собой раскол в дадаистской группе; вышедшие из неё поэты Андре Бретон и Луи Арагон создали новую группу под лозунгом сюрреализма».

Вот такие люди приняли участие в «Антракте». Пикабиа появляется в фильме несколько раз: вместе с Эриком Сати он стреляет из пушки – это пролог фильма, – а потом пристреливает охотника с голубем на шляпе. Видимо, Пикабиа интересовали самые «кровавые» сцены. А в финальном эпизоде похорон – «похорон здравого смысла», как шутил маркиз де Маркиз – можно заметить всю труппу шведского балета, для которого Пикабиа написал «Спектакль отменяется», и ещё двенадцать тысяч сюрреалистов, катафалк и одного верблюда. Ох, как же точно писал Клер два века спустя: «Вымысел или реальность? Мельес или Люмьер? В нашем воспоминании реальный мир, в котором, как нам кажется, мы жили, сливается с миром иллюзий»!

Erik Satie – Gymnopédie № 1

Но – отстаньте уже, Изабелла! – хватит нам про сюрреалистов, дадаистов, авангардистов и всех прочих -истов. Мы забыли про Рене Клера, а ведь именно он – «звезда, и сердце, и вино сегодня нашего застолья»!

Клер снимал «Антракт» в Театре Елисейских полей – там репетировал шведский балет и там же должна была состояться премьера спектакля, – а ещё в луна-парке и на крыше здания. Божович пишет: «Ассистентом Клера был Жорж Лакомб, главные заботы которого состояли в том, чтобы добыть верблюда и найти место, где можно было бы держать катафалк, взятый напрокат в похоронной конторе». Клеру, который прошёл все интеллектуальные и духовные испытания на прочность, предоставили полную свободу действий и решений. Он – в первую очередь Клер – является создателем «Антракта». Ему, безусловно, во всём помогали. «Дух абсурда и свободы» был достигнут не одним только Клером, но при поддержке бравой кавалерии художников, писателей, музыкантов и кто там был ещё, которые вызвались помочь режиссёру. «Мы вас не бросим», – уверял Пикабиа. – «Массовку мы вам обеспечим». Как по мне, именно эта сцена – когда в замедленной съёмке несколько десятков мужчин и женщин приплясывают за катафалком – получилась в фильме самой впечатляющей. Клер, применяя ультрасовременные технологии «замедления», придал ей какое-то мистическое значение. Словно лунатики – то есть, селениты, – участники похоронной процессии медленно подпрыгивают и опускаются на землю. Зритель – в этом эпизоде – ощущает какое-то чувство жизни; герои фильма становятся ближе, они буквально оживают. Я убеждён, Клер – сказавший, что «кино было создано для того, чтобы запечатлевать движение» – достигает в «Антракте» высочайшего уровня динамизма, его кадры «физиологичны», живы. «Антракт» – как автомобиль – переключается от одной скорости на другую. Фильм то несётся вперёд, то останавливается на полпути. Монтаж и ритм фильма – словно настоящий балет, причём не хуже шведского. И всё это – заслуга Клера, хотя и помощь дадаистов-сюрреалистов-авангардистов тоже сыграла свою роль. Сырой материал в руках талантливого мастера обрёл форму шедевра. «Антракт» – фильм-увеселение, фильм-шутка, фильм-грх – стал настоящим событием.

Erik SatieValseBallet

В театральной программке, сопровождавшей премьеру балета, Пикабиа и Сати напечатали следующее: «Когда же люди освободятся от скверной привычки всё на свете объяснять? «Спектакль отменяется» – это непрерывный балет, имеющий своей целью самую претенциозную абсурдность, перенесённую в театр: «жизнь такая, какой я её люблю, жизнь без завтра, жизнь только сейчас, всё сегодня, всё для сегодня, ничего для вчера и ничего для завтра»». И ещё анонсы: ««Антракт» – это движение без цели, ни вперёд, ни назад, ни влево, ни вправо. «Антракт» не кружится, но и не идёт прямо. «Антракт» шествует по жизни с громким хохотом…» И, наконец, так: ««Антракт» не верит в нечто необыкновенное, разве что в наслаждение жизнью; он верит в удовольствие изобретать, он ничего не чтит, разве что желание разразиться смехом, ибо «смеяться», «думать», «работать» – понятия, имеющие равную ценность и необходимые друг другу». Как пишет Божович, «зрителям был обещан «инстантеистский балет с кинематографическим антрактом и собачьим хвостом». («Инстантеистский», как можно с трудом догадаться, означает «происходящий в одно мгновение»; но что подразумевалось под «собачьим хвостом», так и осталось тайной)». Да, это и есть дадаизм – пафосно, странно и непонятно. Но самым знаменитым скандалом, связанным со «Спектаклем» Пикабиа, стала – конечно же – его отмена. «Спектакль» анонсировали, про̀дали билеты, пригласили весь бомонд Парижа… а он не состоялся. Всё дело в том, что главный балерин в труппе то ли перебрал, то ли просто решил стать в позу, но отказался выйти на сцену в день премьеры. В результате зрители собрались перед закрытыми дверями, на которых – оцените жест! – висела табличка с надписью «Спектакль отменяется». Все тут же решили, что собаки-дадаисты просто-напросто прикололись, продав билеты на спектакль, который никогда не должен был состояться. Кому-то такой ход даже понравился. Что-то вроде: «Дадаисты – молодцы. Они действительно переворачивают искусство с ног на голову. Это как будто мы, зрители, стали участниками самого спектакля… О Господи, мы как актёры! Ух ты!.. Да здравствуют дадаисты!» На самом же деле никто никого не разыгрывал. Эпатажные творцы и не думали отменять «Спектакль отменяется». Ровно через неделю состоялась его премьера и довольная публика – если только она была довольна – содрогнулась от танцев Пикабиа, подпрыгнула от образов Клера и задрожала от звуков Сати.

Erik Satie –Cinéma Entr’acte Symphonique De Relâche

Но – отстаньте уже, Изабелла! – хватит нам про шведский балет, отменённый «Спектакль отменяется» и мокрого Ктулху. Давайте узнаем, как отреагировала публика на экспериментальный фильм Рене Клера. Рене Клер, будьте добры, подойдите к микрофону! «С появлением первых же кадров в зрительном зале послышались смешки, неясный гул и по рядам прокатилось волнение. Было похоже, что приближается гроза, и вскоре гроза разразилась. Пикабиа, выразивший пожелание услышать крики публики, имел все основания быть довольным. Крики и свист сливались с музыкальными буффонадами Сати, который, несомненно, по достоинству оценил это звуковое дополнение, привнесённое протестующими в его музыку. Танцовщица с бородой и траурный катафалк были приняты соответственно, и, когда весь зал почувствовал, что его уносит железная дорога Луна-парка, вопли публики довели до предела и беспорядок в зале, и наше удовлетворение. Невозмутимый Роже Дезормьер с непокорной прядью и суровой маской на лице, казалось, одновременно и дирижирует оркестром, и с помощью своей властной волшебной палочки раздувает бурлескный ураган. Так, в шуме и ярости родился этот маленький фильм, финал которого сопровождался как аплодисментами, так и улюлюканьем и свистом». Ещё: «Сегодня, когда демонстрация «Антракта» в киноклубах и синематеках вызывает почтение, с которым относимся мы к древностям, хочется воздать дань тем, кто его некогда освистал. Искусство слишком многим обязано снобизму, и он не заслуживает огульного осуждения. Но благотворным снобизм оказывается лишь тогда, когда он остаётся уделом определённой категории умов. Когда же его воздействие распространяется на всю публику, этот феномен может предвещать отказ от индивидуального суждения, принятие любого конформизма, подчинение любой диктатуре вкусов. Нет ничего более удручающего чем публика укрощённая, дисциплинированная, которая считает себя обязанной аплодировать даже тому, что на неё наводит скуку или ей не по вкусу. Эта публика готова ходить строем. Публика, смотревшая Шведский балет, осмеливалась сердиться. Это была настоящая публика, живая публика.

Критики были к нам милостивы: не только молодые – от Леона Муссинака до Робера Десноса, – но и такие метры, как Люсьен Декав и Поль Суде, признававшиеся в том, что они смеялись. Но самой лестной похвалой наградил нас проницательный Александр Арну. Вторично посмотрев «Антракт» в каком-то киноклубе спустя много времени после премьеры на Елисейских полях, он написал: «…этот фильм по-прежнему молод, ещё и сегодня его хочется освистать».

Of Monsters And Men – Little Talks

Да, наверно именно такая реакция публики – лучшее подтверждение гениальности авторов «Антракта». Вот это был настоящий эпатаж, не в пример нынешнему! Сегодня многие деятели искусств из кожи вон лезут, чтобы эпатировать публику, шокировать её какой-нибудь вульгарной, отвратительной выходкой, полагая, что именно так поступали Пикабиа, Сати, Дали, Бунюэль. Но – насколько я это понимаю – за всеми сумасбродными поступками авангардистов, сюрреалистов, дадаистов скрывался определённый смысл. Эпатаж не был целью, он был средством для культурного прыжка, для того, чтобы открыть новые горизонты, открыть двери в Зазеркалье. Конечно, бывало по-всякому. Тот же Луис Бунюэль не без иронии писал, что многие сюрреалисты занимались саморекламой и частенько думали о деньгах, а не об искусстве. Правда, это считалось отклонением от нормы и всячески порицалось другими членами группы, но всё-таки такое бывало. Наверное, прав Пётр Мамонов, когда он говорит, что «сегодня можно выделиться только одним способом – это быть обычным человеком, одеваясь во что-то непримечательное и не стремясь стать популярным». В эпоху контакто-фейсбуков такое и правда немного шокирует. И тем насущнее кажется мне «Антракт»! Таких вот экспериментальных, смелых фильмов не хватает зрителю третьего тысячелетия. Где вы, молодые и задорные режиссёры, готовые снять свой «Антракт», удивить нас свободой и лёгкостью стиля, пренебрежением к объяснениям, к логике, к причинно-следственным связям в кино и прочей мудрёной философии? Критик Блейман написал очень правильно: ««Антракт» был маленьким фильмом, сделанным по специальному поводу и демонстрировавшим возможности кинокамеры. Сейчас его назвали бы экспериментальным. Воспринят он был как фильм, декларировавший принципы школы. Сейчас не стоит спорить о замысле фильма и его историческом значении. Важно отметить одно: советский исследователь Авенариус замечал, что уже в этом фильме сказалось присущее Клеру пристрастие к пародии». Вот и всё! Возможности кинокамеры, пристрастие к пародии и эксперимент. Скажите, ну почему же сегодня не может родиться ещё один такой фильм? Вы только послушайте, что писали об «Антракте»! Божович: «Весёлая энергия, жизнерадостность, оптимизм выражены в «Антракте» прежде всего через ритм. Это кино лёгкого и свободного дыхания, созданное художником с богатой и раскрепощённой фантазией». И ещё немножко: «По свидетельству критика Пьера Сиза, «зрители выли от удовольствия, слышались взвизги, которые обычно издают женщины, когда их щекочут или качают на качелях. Мы испытываем совершенно новое ощущение – будто, находясь в своих креслах, мы одновременно выброшены в пространство, подобно снаряду». И наконец: ««Антракт» – самый прекрасный фильм года», – писал Робер Деснос. «Фильм так причудлив и забавен, что просто ослепляет» (Поль Судэ)». В общем, как говорил Хун Цзычен: «Когда мыслями пребываешь в пустыне, попавшийся на глаза свежий стебель заставляет поверить в беспредельную силу жизни». Вот таким стеблем и был «Антракт» для своих современников. И хотелось бы, чтобы такие фильмы ни переводились, чтобы почаще мы видели что-то новое, дерзкое, забавное, исполненное силы жизни.

И я мог бы ещё часами рассказывать вам об «Антракте». Как Рене Клер признавался, что музыка Сати, сочинённая к фильму, была «самой кинематографической партитурой, которую он когда-либо держал в своих руках». А ещё о том, что в «Антракте» переплелось дадаистское – от дадаистов – и традиционное – от Клера. И как этот фильм – хотя бы на время – примирил сюрреалистов и дадаистов. Но вместо всего этого мне хочется прочитать вам цитату Рене Клера, которая лучше, чем что-либо другое, подходит для финала передачи. Вот его слова: «Склонность нынешних писателей принимать себя слишком всерьёз вызовет, я уверен, улыбку у наших потомков. Нельзя стать свидетелем своего времени только потому, что ты этого хочешь. Подчас им становятся случайно, когда потомки сочтут нас этого достойными. Тот, кто любой ценой жаждет стать свидетелем своего времени, сильно рискует оказаться лжесвидетелем». Вот хотелось бы этого не забывать.

До свидания!

* чтоби иметь возможность комментировать и читать комментарии зарегистрируйтесь или залогиньтесь