2001: Космическая одиссея (эпизод второй)

Выпуск 112. Добавлен 2016.07.27 17:00

Здравия всем!

«Всё начинается с того, что четыре миллиона лет назад инопланетяне оставляют на Земле некий предмет, поскольку они наблюдали за поведением человекообразных обезьян и решили ускорить их эволюцию. Второй предмет они оставляют на Луне, и его обнаружение должно свидетельствовать о первых шагах человека в межпланетном пространстве, такая своеобразная сигнализация. И, наконец, третий предмет они помещают на орбиту Юпитера, чтобы знать, когда человек подойдёт к границам своей родной Солнечной системы. Когда некий астронавт, Боумен, наконец достигает Юпитера, этот предмет втягивает его в силовое поле, космический тоннель, который, проведя его через внутренний и внешний космос, выбрасывает его в другую часть Галактики, где его помещают в человечий зоопарк, похожий на земную богадельню, образ которой взят из его собственных представлений и снов. Его дальнейшая жизнь протекает в состоянии безвременья, он постепенно стареет и умирает. После чего он рождается заново как дитя звёзд, ангел, супермен, если угодно, и возвращается на Землю, ожидающую нового скачка эволюции человечества».

Так говорил Кубрик

Richard Strauss – Also Sprach Zarathustra

На прошлой неделе – в далёком-далёком прошлом – мы обсуждали наиболее именитый фильм Стэнли Кубрика «2001: Космическая одиссея». Но – как вы уже знаете – фильм этот настолько легендарный, настолько крутой, что рассказать о нём за одну передачу никак невозможно. Пришлось делать исключение: посвятить ему два выпуска «Киновед». Так что сегодня мы продолжим бродить по таинственным лабиринтам кубриковского сознания и попытаемся разобраться, каков сюжет «Космической одиссеи», в чём смысл фильма, чем он ужасен, какая музыка в нём звучит и при чём тут модернизм. И вы нас простите за то, что мы как бы отойдём в тень, не будем многое говорить от себя, но больше цитировать умных людей. Об «Одиссее» было сказано столько всего интересного столькими выдающимися специалистами и киноведами, что перебивать их нам как-то стыдно. Тем более что мы всегда придерживались такого мнения: если умный человек может сказать лучше, тогда зачем ему мешать? Вот, скажем, только что кинобог Стэнли Кубрик лично поделился с вами – как он это видит – сюжетом фильма «Космическая одиссея». И сразу возникает вопрос: а как же его слова о том, что фильмы не могут быть единственно правильно интерпретированы, что каждый зритель по-своему верно толкует фильм, а значит слова Кубрика об «Одиссее» нельзя считать истинными? Нет ли в этом противоречия? Оказывается, что нет. Между сюжетом картины и её толкованием есть существенная разница. Сюжет – это то, что происходит. А толкование – это то, как мы понимаем происходящее. По идее, относительно первого споров возникать не должно. Никто лучше самого автора не знает, каков сюжета фильма, и если Кубрик говорит, что сюжет таков и таков, значит – по всей видимости – так оно и есть. Однако интерпретаций «2001» ровно столько, сколько у этого фильма было зрителей. Каждый из них увидел свою «Космическую одиссею». Интересно, какую «Одиссею» увидели вы?..

Philly Joe Jones – Interpretation

Кубрик говорит: «Я никогда ни с кем не дискутирую об интерпретации своих работ. Пусть фильм сам говорит за себя». И так: «Я не имею ничего против того, чтобы обсуждать сюжет фильма, говорить о его сценарии или теме, но я нахожу смешным всякие попытки отыскания единственно верного толкования или понимания картины. У каждого оно своё. Вот возьмём мою «Одиссею». Поскольку столкновение с высшим межзвёздным разумом является с точки зрения окружающей нас действительности непостижимым явлением, реакция на него будет содержать философские и метафизические элементы, ничего общего с сюжетной линией не имеющими. Для всякого зрителя найдётся своё объяснение происходящему на экране. И мы не вправе считать это объяснение неверным или надуманным. Оно не поддаётся какой-либо сторонней оценке, оно строго индивидуально. В этом смысле фильм становится всем тем, что в нём видит зритель. И если фильм эмоционально волнует, если он затрагивает подсознание зрителя, если он возбуждает, пусть даже насильно, мифологические и религиозные чаянья публики, значит, фильм удался». Ну и вот – третье: «Мне не нужно было специально добиваться двусмысленности, она просто была неизбежна. И я полагаю, что в такой картине, как «Одиссея», когда каждый зритель вносит в сюжет свои собственные переживания и своё восприятие, определённый уровень двусмысленности имеет ценность, поскольку позволяет зрителю дополнить визуальное восприятие самостоятельно. В любом случае, когда вы имеете дело с невербальной коммуникацией, двусмысленность неизбежна. Но это двусмысленность любого искусства, хорошей музыки или изобразительного искусства. Вам нет нужды в письменных указаниях композитора или художника, как воспринимать ту или иную работу. Объяснение искусства ничего не даёт, кроме специфической «культурной» ценности, которая, в свою очередь, никакой ценности не имеет, если не считать за таковую то, что оно обеспечивает содержание критикам и преподавателям, которым надо на что-то жить. Отклик на искусство всегда индивидуален, потому что затрагивает человека на личностном уровне». Ну вот что тут добавить?..

The Chemical Brothers – Music: Response

Умные люди говорят: «История кино делится на две эры: до Стэнли Кубрика и после Стэнли Кубрика. Особенно в том, что касается использования музыки в кино. До Кубрика музыка использовалась в фильмах в декоративных целях, либо чтобы подчеркнуть наиболее эмоциональные моменты. Но после Кубрика музыка – это неотъемлемая часть повествования, интеллектуальный двигатель фильма». И вот так: «Нельзя понять, визуальные образы возникли из музыки или музыка из образов. Но эти два элемента слились воедино в сознании Кубрика и поэтому они неразделимы в наших сознаниях». Величие «Космической одиссеи» состоит в том, что в этом фильме нет ничего случайного. Каждый звук, каждый кадр, каждое слово – слов там очень мало, это тоже типично для Кубрика – «продолжают мысль режиссёра», как писал Бросько. Музыка – одна из сторон «2001», которая восхищает и возвышает зрителя. Визитная карточка фильма – это фантастические космические сцены в сопровождении оркестровой музыки. Говорят так: «В «Одиссее» присутствует тема непрерывного вращения. Космическая станция вращается, Земля вращается. И этот ритм впоследствии привёл Кубрика к мысли о вальсе Штрауса». И Джон Бакстер: ««Одиссея» стремилась подняться не до уровня научной фантастики, а до уровня музыки». И даже сам Кубрик: «Эффект в «Одиссее» достигается сочетанием изображения и музыки. Самые сильные и запоминающиеся сцены – не те, где говорят». Рассказывают, что Кубрик – он же прокля̀тый перфекционист! – просто замучил звукорежиссёров студии «MGM» своими Мендельсо̀нами, Уильямсо̀нами и прочим. Бакстер пишет: «Когда Кубрик задумывал «2001», на первом плане для него была музыка. Как он говорил, ему «хотелось, чтобы фильм был глубоко субъективным переживанием, чтобы он дошёл до зрителя на ином, неосознаваемом уровне, как музыка»». Отсюда – многие часы в монтажной. Кубрик слушал и смотрел, он пытался понять как вот это изображение сочетается с этой музыкой. Иначе говоря, Кубрик проверял фильм на эмоциональном уровне, сверял его со своими чувствами и  следил, какие чувства вызывает материал. Вот вы знаете, мне всегда казалось, что это и есть подлинное искусство. Долгий и упорный труд – интересный труд, не забудьте! – в результате которого ты добиваешься определённого результата. Не всегда того, какого ты хотел, но всегда – поражающего тебя самого. Иначе и быть не должно. Иначе будет не честно, абы как. Вот Кубрик – в целях эмоционального воздействия на зрителей – решил применить классическую и минималистскую музыку в качестве контрапункта к изобразительному ряду «2001». Выражаясь проще, он – и в этом снова-таки есть доля гротеска – использовал саундтрек, который – на фоне происходящего в «Одиссее» – задал фильму правильный тон, добавил ему чувства и силы. Получился эдакий непревзойдённый микс из видео и аудио, получилось нечто третье, единое целое, звукоизображение. Убери звук – и видео уже не то. Убери изображение – и музыка не будет производить того же эффекта. И понимаете, для того чтобы достигнуть такого результата, нужно быть – в самом прямом смысле слова – художником, творцом, автором, который понимает что и зачем он делает. Как-то интервьюер задал вопрос великому индийскому поэту и кинорежиссёру Сатьяджиту Раю: «Что вы думаете об использовании музыки контрапунктом?» И Рай ответил так: «Мне кажется, это здорово. Кубрик делал это в своих фильмах. Использовал, скажем, «Голубой Дунай» в «Космической одиссее». Думаю, лучше использовать музыку именно так, потому что наоборот было бы слишком логично: на языке музыки говорилось бы то же, что выражено в риторике. В любом случае, мне не нравится «миккимаусизация» музыки, когда каждое действие сопровождается музыкальным акцентом. Это скучно».

Richard StraussThe Blue Danube

И ещё кое-что очень и очень важное в отношении музыки. Обратите внимание, что Кубрик – режиссёр Его Величества интеллекта, режиссёр не для всех, режиссёр-загадка – ведёт себя так, как обычно ведут себя те, кого принято называть «коммерческими угодниками». Вроде бы, как какой-то режиссёр-интеллектуал, Кубрик должен ратовать за «умное кино» или «самодостаточное искусство», должен проповедовать – налево-направо – разные богословские истины и откровения, но ведь нет же! Кубрик, которого считают пророком киноманов и кинокритиков, служителем Разума и памятником-столпом «холодного кино», постоянно говорит о том, что – и это его слова – «кино больше похоже на музыку, чем на беллетристику». Объяснить такое довольно сложно, но именно из-за этого Кубрика иногда называют «коммерческим режиссёром», говорят, что он всех обманул и что его фильмы – какими бы сложными для восприятия они ни были – это мейнстрим, пускай и нетипичный. Хотя – этого не отнимешь – он всё равно любил говорить так, что философы падали в обморок. Например: «Кино по уровню коммуникации ближе к музыке и изобразительному искусству, чем к печатному слову. Кинематограф даёт выразительные средства для передачи сложных концепций и абстрактных понятий без традиционной опоры на слова. «2001: Космическая одиссея», подобно музыке, пронизывает жёстко детерминированное культурологическими паттернами и узкими рамками опыта сознание, и обращается непосредственно к области чувственного сопереживания. В картине, которая идёт два часа двадцать минут, диалоги занимают всего сорок минут экранного времени». Перевод на русский язык звучит как-то так: «Когда смотришь фильм, то ты больше чувствуешь, чем думаешь. Кино – в первую очередь искусство эмоций, а не логического анализа». И в этом – неразрешимый парадокс Кубрика. Его фильмы – умнее некуда, но сам режиссёр настаивает, что они эмоциональны. Смотря его фильмы, испытываешь негативные – даже отрицательные – эмоции, но кинокритики пишут, что всё это «гротеск и прикол», «своеобразная форма юмора». Как быть с Кубриком – неизвестно.

Но давайте покончим с музыкой и будем двигаться дальше. Джеймс Нэрмор: «Сама идея использования известных концертных записей была не нова, но, как отмечает Мишель Шион, в «Одиссее» музыка «редко сочетается со звуковыми эффектами, ещё реже – с речью героев. Она категорически не смешивается и не объединяется с другими элементами саундтрека». Музыка будто выставлена на почётное место – возможно, это объясняет, почему открывающий фильм фрагмент из «Заратустры» моментально стал хитом и объектом бесчисленных пародий в кино и рекламе».

Spacemen – Also Sprach Zarathustra

Обсуждая «Одиссею», критики – так или иначе – задевают тему модернизма. Давайте заденем и мы…

О том, что такое модернизм, как его классифицировать, как его объяснить и принять – спорят многие. У спорящих есть лишь одна точка соприкосновения – модернизм радикально повлиял на искусство ХХ века. Он стал «новым взглядом на старое искусство», он «привнёс рефлексию и потоки сознания», он «вышел за рамки традиционного и привычного» и «навязал всем сферам культуры эксперимент и свободу». Вот, например, что пишет Джеймс Нэрмор: «Фредерик Джеймсон говорил, что все именитые режиссёры классического Голливуда были модернистами». С этим можно и следует согласиться! Возьмём того же Орсона Уэллса, Билли Уайлдера и Фрица Ланга, которые снимали голливудское кино. Все эти бесчисленные нуары-детективы-триллеры, истории о «падших героях» и «трагической любви», все эти малые и великие трагедии – наверное, это и есть модернизм. И если думать в этом ключе, тогда «Космическая одиссея» – прямо-таки манифест модернизма. Трагическое и даже ужасающее кино; экспериментальный фильм, ломающий правила искусства; минималистские симфонии; бесконечный, одинокий и холодный космос – многое в «Одиссее» от модернизма, от Кубрика. Опять Нэрмор: «Я всегда подчёркивал, что Кубрик – это не только Голливуд, но и сумерки мирового модернизма. Меня в нём также привлекает аффективная – или эмоциональная – сторона: гротеск, жуткое, фантастическое, чёрный юмор». И вот ещё, характеризующее Кубрика именно как модерниста: «Кубрик проявлял интерес к механизмам и особому сочетанию фрейдизма и постгуманизма». К слову, наверное, именно тут – по крайней мере, Нэрмор в этом уверен – и кроется суть противоречивой натуры Кубрика-режиссёра, его жуткое и смешное, абсурдное и логичное, уродливое и красивое начала.

Всё-таки есть на свете загадки, которые никогда не будут разгаданы. Загадка мастера Кубрикуса – одна из таких.

Lou ReedModern Dance

А теперь, по многочисленным просьбам людей, растений и животных – смысл фильма «Одиссея». Чтоб чего не случилось, просим вас сесть или лечь поудобнее, закрыть глаза и приготовиться заглянуть за занавес.

Пишут: ««Космическая одиссея» – это фильм, сделанный младенцем». Или так: «Стэнли Кубрик хотел создать некий опыт. Люди видят в фильме разные послания, в зависимости от личной философии и взглядов». Тут всё просто и понятно. Кубрик, мудрствуя лукаво, снял фильм, который мало говорит, но много спрашивает. А зритель, часто об этом не подозревая, бессознательно, интуитивно и – главное – самостоятельно отвечает на поставленные Кубриком вопросы, полагая, что это Кубрик говорит с экрана, а не они додумывают увиденное. Отсюда – споры и войны между теми, кто видел «Одиссею». Единого мнения нет и быть не может. Например, вот вам вопросик, который загубил миллионы душ: «Есть ли Бог в «Одиссее» Кубрика?» После такого вопроса можно только процитировать знаменитые слова из компьютерной игрушки «Mortal Combat»: «Fight!» А потом начинается кровавое побоище!.. А ведь батюшка Кубрик заповедовал: «Одиссея» – это в основном визуальная, невербальная коммуникация. Она избегает интеллектуальной вербализации и воздействует прямо на подсознание и поэтически, и философски. В результате фильм становится личным переживанием зрителя, которое затрагивает скрытые уровни сознания, так, как это делает музыка или изобразительное искусство».

Двигаемся дальше. Вот вам – Бернар Айзеншиц: «Мастерство Кубрика проявляется в сопоставлении и соединении четырёх характерных тем: научной фантастики о доисторических временах, прогнозов на ближайшее будущее, межпланетных путешествий и необъятности галактики в гиперпространстве». А вот – Жак Лурселль, и он – как ни странно – тоже упоминает число четыре: «В своей работе Кубрик преследовал две цели: создать самый зрелищный на тот момент фантастический фильм (с самыми тщательными и изобретательными декорациями и спецэффектами, которыми мы во многом обязаны таланту Дагласа Трамбелла) и философскую поэму о судьбе человечества перед лицом Времени, прогресса и Вселенной. Стремление к этим двум целям породило на свет произведение искусства, весьма оригинальное и рискованное по своей конструкции, состоящее из четырёх относительно независимых друг от друга частей, позволяющее в полной мере ощутить виртуозность Кубрика и его желание освоить разом всё жанровое пространство». Хм… А что если в основе «Одиссеи» лежит число четыре по отношению к двойке?.. Или шоколадная обезьяна?.. Или натюрморт?.. Или «хале крандем турн» в пересчёте на «аверсы»?.. Следует обдумать все возможные варианты!

LambchopFour Pounds In Two Days

Продолжаем слушать умных и опытных людей. Стивен Спилберг: «Помню, как я в первый раз увидел «Космическую одиссею» в кино. Я почувствовал, что сама форма кинокартины претерпела изменения. Это был не документальный фильм, не драма, не научная фантастика. Это скорее была научная гипотеза». А вот Бертран Тавернье: ««Одиссея» является первым примером космической кинематографической поэзии, и судить её, ссылаясь на привычные каноны драматического построения, является ересью». Крайне удачное замечание! Нельзя подходить к «Одиссее» с теми же мерками, которыми мы оцениваем – так сказать – привычные для нас фильмы, те, которые похожи с точки зрения режиссуры, драматургии, монтажа и так далее. В случае «Одиссеи» речь идёт о значительном скачке в эволюции кинематографа, о неожиданной перемене или мутации, о чём-то – и вы только задумайтесь! – чего ещё не бывало, чего никто не видел. Так что да, правильно: «Первые фильмы братьев Люмьер, «Нетерпимость» Гриффита, «Одиссея» Кубрика – всё это фильмы одного порядка. Такие, которые во всех отношениях являются новаторскими, первыми в своём роде. Они производили – и производят – эффект своеобразного откровения, нового искусства, новых форм. Разве может зритель, смотрящий такое впервые, адекватно оценить увиденное?» По этому поводу высказывается Нэрмор: «Молодёжи, да и просто любому человеку, пришедшему в кинотеатр ради зрелища, с настроем, по выражению Тома Ганнинга, на «кино аттракционов», пожалуй, было проще оценить необычность того, что они увидели в фильме Кубрика, нежели литературно продвинутым критикам». Сам Кубрик – не знаем, дико или умеренно – негодовал по поводу того что писали критики об «Одиссее». Он был во всём прав, говоря, что «фильмы такого рода нельзя судить после первого просмотра». «Розенкранц, тебе понравился «Дэдпул»? Что скажешь?» «Скажу, что драматургия не столь выразительна, как их латексные костюмы и пистолеты». Вот в таких случаях – можно. Это не кино о бесконечности космоса или метафизических путешествиях, это развлекательный мейнстрим, тип фильмов, про которые зритель знает всё от начала и до конца. Поэтому культура и бизнес – это противоположные вещи, они не могут ужиться в одном фильме, в одной песне, в одной книжечке. Конечно, можно и нужно зарабатывать на хорошем кино, этого никто не запрещает. Но вопрос в другом: что стоит во главе угла? Кубрик всегда – и это известный факт – переживал за кассовые сборы, за количество зрителей и даже – не смейтесь – за то, чтобы его фильмы были понятны и доступны широкой аудитории. Но он не снимал фильмы под это. Тут дело в иерархии. Ты снимаешь хорошее кино, которое может поразить зрителей и принести деньги или ты хочешь денег и только ради этого берёшься снимать фильм? В этом – и только лишь в этом – состоит разница между художником и бизнесменом. Кубрик – извините за простоту – тащился от своей работы, его – опять простите – распирало от радости, когда он брался за новое дело (вот тут, как раз, словечко проект никак не подходит). Ну и, собственно, что я распинаюсь! Вы сами видите результат работы Кубрика, вы сами знаете что такое «Одиссея». По нашему скромному мнению, это самый прекрасный, загадочный и страшный фильм о космосе.

Harry Nilsson – Spaceman

Давайте вернёмся к цитатам. Некий умудрённый опытом муж сказал: ««Одиссея» – это первый фильм, первое фантастическое произведение, которое показывает будущее как непознаваемое». А сколько же всего толкового написал Нэрмор! Послушайте: «Одна из необычных особенностей «Одиссеи» в том, что она как бы выше – или вне – принципиального для футуризма разделения на утопию и антиутопию». Или: «В «Одиссее» Кубрик высказывает предположение, что человечество сбросит гротескную органическую оболочку, придёт к чисто машинному интеллекту и получит бессмертие». Или же: «Кубрик старательно прятал все видимые и слышимые проявления научного каркаса фильма, наделяя события скрытым, неопределённым смыслом и уравновешивая рациональность мистикой». И вот вам ещё – самое предельное, самое точное, самое критичное: «Уникальность творения Кубрика в том, как, отражая бесконечность космоса, замедляется в фильме время».

Black UhuruTime Material & Space

А теперь вернёмся к теме Бога. Вы уже достаточно раздражились этим вопросом, есть ли Бог в «2001», чтобы теперь, успокоившись, попытаться в нём разобраться.

Нэрмор: «В разгар работы над фильмом Кубрик решил избавиться от основной массы пояснительного словоблудия и сделать упор на аспекты онейрические и непостижимые – и это решение не было столь уж радикальным, поскольку научные гипотезы о природе вселенной, в сущности, немногим отличаются от мифов или религиозных преданий. Фильм сочетает в себе научную дальновидность с усиленным вниманием к метафизическому, сверхъестественному и непостижимому. Как бы там ни было, в интервью Кубрик заявлял, что пытался найти так называемое «научное определение бога»». Обратите внимание, что в «Одиссее» нет закадрового голоса, который Кубрик так часто использует в своих фильмах. Вернее, изначально этот голос там был, но позже – вместе с пространным вступлением учёных, уфологов и т. п. – Кубрик решил его оттуда убрать. Должно быть, хотел приблизиться к космической тишине… Ян Харлан, шурин-друг Кубрика: ««Космическая одиссея» – это жажда агностика. Это не научная фантастика! Это философское кино, экспрессия нерелигиозного человека, который хочет познать больше, который считает, что есть что-то ещё». И также: ««2001» была преклонением перед неизвестным создателем Вселенной. Кубрик не был религиозен, но он знал, что мы ни в коем случае не можем быть концом всех вещей. Я сам был счастлив, когда недавно католическая церковь пригласила нас показать фильм в Ватикане, где один из тамошних кардиналов с большим почтением охарактеризовал Кубрика как одного из значительных агностиков». Вот так и для нас, фильмы Кубрика – это плоды агностицизма, а может быть и безбожия. В мире Кубрика Бога представить нельзя, потому что мир его слишком зол. И вот потому-то – не веря в Бога – Кубрик говорил: «Самый ужасающий факт о Вселенной не в том, что она враждебна, а в том, что она безразлична. Но если мы сможем прийти к согласию с этим безразличием и принять вызов жизни в пределах смерти – сколько бы не расширял эти пределы человек – наше существование как вида может иметь смысл и подлинное удовлетворение. В бескрайнюю тьму мы должны нести свой собственный свет». Пожалуй, это самое оптимистичное заявление Кубрика за всю его жизнь, и это – единственная мораль, к которой может прийти агностик. Вселенная бессмысленна, мы бессмысленны и наши дела бессмысленны – наверное! – так что, в любом случае, давайте ради чего-то и как-то стараться. Но – и вот в этом всё дело! – смотря фильмы Кубрика, стараться как-то уже и не хочется. В мире, где нет ничего духовного, зло всегда побеждает. Потому что зло – это всегда бездуховность. Джеймс Нэрмор: «Марвин Мински, один из основоположников науки об искусственном интеллекте и консультант «Одиссеи», говорит в одном интервью, что фильм объединяет в себе несхожие темпераменты Кларка и Кубрика: «Последняя сцена – работа Кларка, по мотивам его романа «Конец детства». Но мне думается, что каждый из них [авторов] в своём роде мистик. Кубрик, по всей видимости, считал, что люди обречены, а Кларк – что они подошли к новому этапу эволюции»». Так что – в который раз! – мы восхитимся визуальной и музыкальной красотой фильма Кубрика, а вот с мнением автора об устройстве мира и человека соглашаться не будем. Ну а вы решайте сами за себя.

Cat Stevens (Yusuf Islam) – All Kinds of Roses

Кубрик говорит: «В сердце моего фильма лежит концепция Бога. Это неизбежно, когда ты веришь, что Вселенная пронизана высшими формами разумной жизни. Вот задумайтесь об этом хоть на секунду. В одной галактике сотни миллиардов звёзд, а в видимой части вселенной сотни миллиардов галактик. Каждая звезда – это солнце, как наше, возможно, с планетами вокруг него. Эволюция жизни, как принято считать, является неизбежным следствием нахождения планеты на фиксированной орбите, позволяющей избежать экстремального перегревания и переохлаждения. Сначала начинается химическая эволюция – вероятностное перераспределение основных элементов, затем – биологическая. Подумайте о том, какие формы жизни могли возникнуть и развиться на этих планетах в течение тысячелетий, и подумайте, также, каких сравнительно масштабных технологических результатов достиг человек на Земле за каких-нибудь шесть тысяч лет от начала цивилизации, период, который меньше песчинки в космических песочных часах. К тому времени, когда далёкие предки человека ещё только выползали из первобытной тины, во Вселенной уже должны были существовать цивилизации, посылающие космические корабли в самые отдалённые уголки космоса и покорившие все тайны природы. Такие космические умы должны отстоять в развитии от человека так же, как мы отстоим от муравьёв. Они, возможно, могут моментально телепатически сообщаться друг с другом сквозь всю Вселенную, они, возможно, имеют полную власть над материей, и способны в секунды перемещаться на миллиарды световых лет. В своих высших формах они могут вообще полностью отказаться от телесной оболочки и существовать во Вселенной как внетелесное бессмертное сознание. Как только мы начинаем обсуждать все эти возможности, выясняется, что религиозные параллели неизбежны, поскольку все существенные атрибуты такого внеземного разума являются атрибутами, приписываемыми Богу. Так что здесь у нас, по сути, получается научное определение Бога. И если эти существа, состоящие из одного чистого разума, когда-либо вмешивались в дела человеческие, мы можем это понять только как вмешательство от Бога, или магическое – столь далеки от нашего понимания будут эти силы. Как муравей, обладающий сознанием, будет воспринимать ногу, попирающую муравейник? Как действие другого существа, находящегося на более высокой ступени эволюции, чем он сам? Или как божественно-страшное вмешательство Бога?» Вот именно, Кубрик, страшное! Страх – это главная характеристика «Одиссеи». Этот фильм приводит в ужас. И поэтому мы с тобой спорим. Для нас ужас и Бог – это как бизнес и культура. Послушайте Жака Лурселля, как верно он увидел фильм: «В основе своей «2001» – фильм об ужасе: спокойном, ледяном ужасе, чья природа неразрывно связана с существованием человека во Вселенной. Это физический и метафизический страх человека, затерянного в бесконечном пространстве; а кроме того – подстерегающий человека в любой момент истории страх перед неизбежным наступлением нового витка научного прогресса, грозящего принести больше разрушений, чем пользы. Помимо этого, «2001» фантазирует на тему дальнейшего развития человечества: вмешательство инопланетян (выраженное через чёрный монолит) и мутация главного героя в финале, возможно, породят новую форму жизни – менее унылую и несовершенную, чем та, что хорошо известна нам на данном этапе. С этой точки зрения, фильм можно назвать оптимистическим. Но, поскольку пессимизм Кубрика слишком очевиден на протяжении большей части действия, его «оптимизм» остаётся лишь домыслом и имеет право на существование только под большим знаком вопроса. И даже этот оптимизм весьма относителен: ведь лучшее, что может произойти с человечеством, придёт извне и случится не по его воле. Возможно, Кубрик выдвигает гипотезу о том, что вся научная эволюция человечества вызвана инопланетным разумом». Так что «Одиссея» Кубрика – это великое произведение искусства, объемлющее холодом и безбожием всю Вселенную. В любом случае, спасибо всем тем, кто трудился над этим фильмом! Мы говорим и спорим о нём до сих пор, а это немаловажно.

До свидания!

* чтоби иметь возможность комментировать и читать комментарии зарегистрируйтесь или залогиньтесь